Брат пропал весной прошлого года. Говорили — уехал с бабой в город, запил, умер где-то. Я не верил. А потом соседи сами пришли ко мне ночью, и я понял: они знают больше, чем говорят.
***
Ночью меня разбудил грохот. Будто кто-то ломал сарай. Я вскочил с кровати, сердце колотилось так, что в ушах звенело.
— Мать, ты слышишь? — крикнул я, натягивая штаны.
Она появилась в дверях с фонарём.
— Слышу. Там скотина орёт. Иди посмотри.
— Дай ружьё.
— Зачем тебе ружьё? — она прищурилась. — Думаешь, воры?
— Не знаю, что думать. Давай просто ружьё и патроны.
Она молча ушла и вернулась с отцовской двустволкой. Я сунул патроны в карман, накинул куртку.
— Мне с тобой? — спросила мать.
— Нет. Если что — запрись в доме.
Я вышел на крыльцо. Мороз в лицо, луна висит над деревней, как прожектор. Снег скрипит под ногами. От сарая доносился жуткий визг — свиньи орали так, будто их резали живьём.
Добежал до сарая за полминуты. Дверь висела на одной петле, внутри — погром. Две курицы мёртвые на полу, поросёнок забился в угол и дрожит. А в дальнем углу, у кормушки, стоял человек.
Спиной ко мне. В грязной куртке, босой. Голова опущена.
— Эй! — я поднял ружьё. — Стоять!
Он обернулся. Лицо грязное, обросшее, но я узнал.
Максим. Сосед. Живёт через три дома.
— Ты что творишь? — я не опустил ружьё.
Он молчал. Смотрел на меня мутными глазами. Потом рванул к окну и выпрыгнул наружу, разбив стекло. Я выскочил следом, но он уже исчез в темноте.
Вернулся в сарай. Осмотрелся. Две курицы задушены, поросёнок цел, но перепуган. На снегу — следы босых ног. Большие, мужские.
— Что случилось? — мать стояла у калитки с фонарём.
— Максим Савельев залез в сарай. Кур передушил.
— Максим? — она нахмурилась. — Да он же больной совсем. Наркоман.
— Знаю. Но зачем ему куры?
— Денег нет. Продать хотел, наверное.
Я запер сарай как смог, пошёл в дом. Руки дрожали. Не от холода — от злости.
Утром пришёл участковый. Толстый мужик с красным носом, Семёныч.
— Ну рассказывай, что там у тебя.
Я рассказал. Он записал в блокнот, хмыкнул.
— Максим, говоришь? Да я его третий раз за месяц ловлю. То у кого-то инструмент тащит, то в окна лазит. Совсем крышу снесло.
— Что с ним делать будешь?
— Да что я сделаю? Поговорю. Жаловаться его родителям бесполезно, он для них уже как стихийное бедствие — неуправляемый.
— А компенсацию кто платить будет?
— Какую компенсацию, Андрей? — Семёныч устало посмотрел на меня. — У них денег нет вообще. Ты хоть знаешь, как они живут?
— Не моё дело.
— Вот именно. Не твоё. Так что забей. Кур новых купишь.
Он ушёл. А я остался с разбитым сараем и злостью в груди.
Вечером пришёл Колька. Мой двоюродный брат. Младше меня на пять лет, но башковитый.
— Слышал, Максим к тебе залез? — он сел за стол, закурил.
— Слышал откуда?
— Да вся деревня уже знает. Говорят, ты его чуть не застрелил.
— Ерунда. Я даже не стрелял.
— А зря. Такую скотину только пристрелить и можно.
— Да брось ты. Он же больной.
— Больной, — Колька скривился. — Ты его видел? Он не больной. Он конченый. Наркота его доела. Скоро кого-нибудь зарежет, увидишь.
— Не накаркивай.
— Я не накаркиваю. Я говорю, как есть.
Мы помолчали. Колька затушил сигарету, посмотрел на меня.
— Слушай, а ты давно со своим братом разговаривал?
У меня ёкнуло сердце.
— С Федей? Года полтора уже.
— Ясно, — он кивнул. — А знаешь, что про него говорят?
— Что?
— Что его убили. Год назад. И закопали где-то в лесу.
Я молчал. Горло сдавило.
— Кто говорит?
— Да народ. Бабы базарят. Мужики тоже шепчутся. Говорят, двое его того… Гришка с Витькой.
Эти имена я знал. Гришка Медведев и Витька Лунин. Оба — соседи Феди. Работали у него на ферме.
— Почему они?
— Да кто их знает. Типа, Федя им денег не доплатил. Или они у него что-то украли, а он их поймал. Короче, поссорились. А потом Федя пропал.
— Это слухи.
— Может, и слухи. Но слухи на пустом месте не берутся.
Колька ушёл. А я сидел и думал. Федя пропал весной прошлого года. Уехал, говорили, с какой-то бабой. Мать верила. Я — нет. Федя не из тех, кто бросает хозяйство ради бабы.
Ночью не спал. Вспоминал последний разговор с братом. Он звонил, жаловался, что работники его достали. Просят аванс, пьют, воруют.
— Я их скоро выгоню, — говорил он. — Надоели.
— Выгоняй.
— Боюсь, что натворят чего. Знаешь, какие они?
— Знаю. Но что делать?
Он не ответил. А через неделю пропал.
***
Утром я поехал в город. В полицию. Нашёл кабинет следователя, который вёл дело о пропаже Феди.
Толстый мужик лет пятидесяти, Петрович. Сидел за столом, жевал бутерброд.
— Здравствуйте. Я по поводу моего брата. Фёдора Крылова.
— А, Крылов, — он кивнул. — Садись. Чего хотел?
— Хочу узнать, что с делом. Год прошёл. Вы что-нибудь нашли?
Петрович вздохнул, отложил бутерброд.
— Слушай, Андрей. Я тебе честно скажу. Мы искали. Опросили всех. Никто ничего не видел. Телефон твой брат выключил в день пропажи. Машина его нашлась на трассе, брошенная. Документы на месте, деньги тоже.
— И что это значит?
— Это значит, что он либо сам куда-то ушёл, либо… — он замолчал.
— Либо что?
— Либо его убили. И машину подбросили, чтобы запутать следы.
— А вы проверяли Гришку Медведева и Витьку Лунина?
Петрович нахмурился.
— Откуда ты знаешь про них?
— Слухи. Говорят, они последние с ним виделись.
— Мы их допрашивали. Оба сказали, что в тот день у Феди не были. Есть свидетели.
— Какие свидетели?
— Жёны их. Подтвердили, что мужья были дома весь вечер.
— Жёны, — я усмехнулся. — Ясно.
— Слушай, я понимаю, что тебе тяжело. Но без доказательств я ничего сделать не могу. Если найдёшь что-то конкретное — приходи. Я помогу.
Я вышел из кабинета. Злость кипела в груди. Доказательства. Где их взять, если никто не хочет говорить?
Вернулся домой, сам не свой. Мать уже ждала на кухне. Бледная, руки трясутся, теребит край передника.
— Ну что? — бросилась она ко мне. — Что сказали?
— Ничего, мам. Говорят, сам уехал. Дело висит.
Она рухнула на табуретку, закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
— Не уехал он… Не мог Феденька уехать, не бросил бы он нас… — запричитала она. — Это они, Андрюша. Гришка с Витькой. Они ироды.
— Мам, ты что-то знаешь? — я сел рядом, взял её за руки. — Говори.
Она подняла на меня заплаканные глаза. В них был животный страх.
— Я молчала, сынок. Боялась. За тебя боялась, что и тебя тронут. Но мочи нет терпеть.
— Что ты видела?
— В тот вечер, когда Федя пропал… Я к нему шла, пирогов отнести. Уже темно было. Подхожу к его воротам, а оттуда эти двое вываливаются. Пьяные, злые. Витька орал: «Мало ему, суке, будет!». А Гришка его в бок толкает, мол, заткнись.
— Ты в полицию говорила?
— Говорила! Тому же Петровичу. А он мне: «Бабка, тебе померещилось, иди проспись». Не стал даже слушать. Сказал, жёны их лучше знают.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь. Значит, менты просто отмахнулись. Или им заплатили. Или просто лень.
— Ясно, — процедил я. — Ладно, мам. Успокойся. Я сам разберусь.
Вечером, когда стемнело, в дверь постучали. Нагло так, по-хозяйски.
Я открыл. На пороге стояли Гришка с Витькой. Оба при параде: шапки набекрень, куртки нараспашку, за спинами — ружья. Рожи красные, довольные.
— Здорово, Андрей! — Витька протянул пятерню.
Я руку не подал. Стоял в дверях, не пуская внутрь.
— Чего надо?
— Да вот слышали, к тебе ночью кто-то залез. Максимка наркоман, что ли? — Витька убрал руку, но улыбочку не стёр.
— Он самый.
— Вот мы и подумали, — встрял Гришка, переминаясь с ноги на ногу, — может, подсобить чем? Мы же соседи. Вдруг он опять полезет, или ещё какая нечисть. Мы бы посидели с тобой, подежурили. Ружья вон взяли.
Я смотрел на них и видел не соседей. Я видел волков. Которые пришли проверить, не узнал ли я чего лишнего. Глаза у обоих бегают, холодные, колючие.
— Спасибо, мужики. Сам справлюсь.
— Да ты не гордись, — Витька шагнул вперёд, пытаясь заглянуть мне за плечо в дом. — Матери-то страшно поди. Втроём сподручнее будет.
— Не надо, сказал. Идите, откуда пришли.
— Ну смотри, — Гришка криво усмехнулся, поправляя ремень ружья. — Дело хозяйское. Если что — свисти. Мы рядом.
Они развернулись и пошли к калитке, громко гогоча. А я стоял и смотрел им в спины.
«Подежурить» они хотели. Ага. Чтобы я случайно не то место копнул.
Я захлопнул дверь и щёлкнул засовом. Теперь я точно знал: война началась.
***
На следующий день я поехал на ферму Феди. Она стояла заброшенная. Ворота открыты, сарай пустой. Скотину давно распродали.
Я ходил по территории, осматривал. Искал что угодно. Следы, зацепки, что-то, что могло бы помочь.
И нашёл.
За сараем, в кустах, валялась лопата. Старая, ржавая. На черенке — тёмное пятно. Похоже на кровь.
Я взял лопату, понёс в машину. Поехал в город, к Петровичу.
— Смотри, что нашёл, — я положил лопату на стол.
Петрович поднял бровь.
— И что это?
— Лопата. С фермы Феди. На ней кровь.
Он взял лопату, осмотрел.
— Это может быть что угодно. Скотину резали, мясо разделывали.
— Проверь. Сделай экспертизу.
Он вздохнул.
— Хорошо. Отдам в лабораторию. Но не надейся. Год прошёл. Если там вообще что-то осталось.
Я уехал. Ждал две недели. Петрович позвонил.
— Результаты пришли. Кровь человеческая. Группа вторая положительная.
У меня похолодело внутри.
— Как у Феди.
— Да. Но это не доказательство. Группа распространённая. Может, кто-то порезался.
— Или Федю убили этой лопатой.
— Может быть. Но где тело? Без тела дела не возбудить.
— Значит, надо найти тело.
Я повесил трубку. Сел в машину. Поехал в деревню.
Нашёл Кольку.
— Помоги мне, — сказал я. — Надо найти Федю.
— Где искать?
— В лесу. Гришка с Витькой его там закопали. Я уверен.
— Ты серьёзно?
— Да. Лопата с кровью. Человеческой. У них есть мотив. Они последние его видели.
Колька помолчал.
— Ладно. Поехали.
Мы взяли лопаты, поехали в лес. Искали весь день. Ничего не нашли.
На следующий день — то же самое.
Через неделю я почти сдался. Но Колька сказал:
— Давай ещё раз. В овраг сходим. Там никто не ходит.
Мы пошли в овраг. Спустились вниз. И там, под старой сосной, я увидел бугор. Земля просела, будто яма дышала.
— Копай, — сказал я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
Колька взял лопату. Начал копать молча, тяжело дыша. Через полчаса лопата зацепила что-то. Ткань. Грязную, прелую ткань.
— Андрей… — Колька отбросил лопату и попятился. — Смотри.
Я подошёл. Ноги ватные, не идут. Заглянул в яму.
Оттуда на меня скалился голый, желтоватый череп, облепленный землёй. Пустые глазницы смотрели прямо в душу.
Я узнал куртку. Синюю, с оранжевой подкладкой. Он её, дурак, так любил, с первой получки купил. Ткань истлела, потемнела, но оранжевый лоскут торчал из грязи, как крик. И ремень… Широкий, кожаный, с бляхой в виде орла.
— Федя… — выдохнул я.
Мир качнулся. Это был не просто скелет. Это был мой брат, одетый в вещи, которые я помнил.
Я упал на колени прямо в грязь. Не плакал. Слёз не было, выгорели. Просто смотрел на этот оранжевый лоскут и чувствовал, как внутри умирает последняя надежда.
— Вызывай полицию, — прохрипел я, не отрывая взгляда от ямы. — Нашли.
***
Приехали через час. Петрович, эксперты, следователь. Подняли тело. Осмотрели.
Следователь — женщина лет сорока, строгая — подошла ко мне.
— Вы его брат?
— Да.
— Соболезную. Мы возбудим уголовное дело. Убийство.
— Кто это сделал?
— Пока не знаем. Будем разбираться.
Она ушла. Петрович остался.
— Ты был прав, — сказал он тихо. — Прости, что не поверил сразу.
— Не важно. Главное — найдите убийц.
— Найдём.
Через неделю арестовали Гришку и Витьку. Обоих. Допросили. Сначала оба молчали. Потом Витька сломался.
Рассказал всё.
Федя им задолжал зарплату. Две недели не платил. Они пришли вечером, требовали деньги. Началась ссора. Гришка толкнул Федю. Тот упал, ударился головой о камень. Умер на месте.
Они испугались. Решили закопать тело. Взяли лопату, отвезли в лес. Зарыли в овраге.
А машину Феди угнали на трассу, бросили.
Витька плакал на допросе. Говорил, что не хотел. Что всё вышло случайно.
Гришка молчал. Смотрел в стену.
Их судили. Дали по двенадцать лет. За убийство по неосторожности и сокрытие трупа.
Мать умерла через месяц после приговора. Сердце не выдержало.
Я остался один.
***
После суда я вернулся в деревню. Хозяйство Феди перешло ко мне. Ферма, скотина, земля.
Я не хотел этого. Но деваться некуда.
Нанял Кольку помощником. Начали восстанавливать хозяйство. Купили коров, свиней, кур.
Работали с утра до ночи.
Деревня изменилась. Люди стали смотреть на меня по-другому. Кто-то с жалостью. Кто-то с уважением. Кто-то — с завистью.
Максим Савельев исчез. Говорили, его забрали в психушку. А может, умер где-то. Никто точно не знал.
Я старался не думать о Феде. Но он снился каждую ночь. Стоял в овраге, смотрел на меня. Молчал.
Однажды вечером пришёл участковый. Семёныч.
— Андрей, можно?
— Заходи.
Мы сели за стол. Я налил чай.
— Слушай, — начал он, — тут одна история странная. Жена Гришки Медведева приходила. Говорит, что муж из колонии письма шлёт. Просит передать тебе.
— Мне? Зачем?
— Не знаю. Вот письмо.
Он достал конверт. Я взял, вскрыл.
Внутри — листок, исписанный корявым почерком.
«Андрей. Прости. Я не хотел. Правда не хотел. Федя был хорошим человеком. Я дурак. Витька тоже дурак. Мы не думали, что так выйдет. Прости. Гриша».
Я смял письмо.
— Что ему ответить? — спросил Семёныч.
— Ничего.
— Ясно.
Он ушёл. А я сидел и думал. Прощать или нет? Они убили брата. Пусть и не специально. Но убили.
***
Прошёл ещё год. Хозяйство встало на ноги. Деньги пошли. Я нанял ещё двоих работников. Платил им честно, вовремя.
Колька женился. Привёл жену к себе в дом. Я остался один.
Иногда думал, не жениться ли и мне. Но кого брать? В деревне незамужних почти нет. А ехать в город — не хотелось.
Однажды зимой ко мне пришла женщина. Молодая, лет тридцати. Красивая. Незнакомая.
— Здравствуйте. Вы Андрей Крылов?
— Да. А вы кто?
— Меня Ольга зовут. Я… я сестра Витьки Лунина.
У меня сжалось сердце.
— Заходите.
Мы сели на кухне. Я заварил чай.
— Зачем пришли? — спросил я.
Она молчала. Потом достала конверт.
— Витька просил передать. Письмо.
— Ещё одно?
— Да. Он очень просит прочитать.
Я взял конверт. Вскрыл. Читал.
«Андрей. Мне стыдно. Каждый день стыдно. Я убил твоего брата. Пусть и не я один. Но я виноват. Я не прошу прощения. Я знаю, ты не простишь. И правильно. Я хочу только одно. Чтобы ты знал правду. Федя не задолжал нам денег. Это ложь. Мы сами у него украли. Деньги. Из сейфа. Он нас поймал. Мы испугались. Гришка его ударил. Федя упал. Умер. Мы испугались ещё больше. Закопали. Прости. Витя».
Я дочитал. Положил письмо на стол.
— Он правду написал? — спросила Ольга тихо.
— Не знаю. Может, и правду.
Она заплакала.
— Он дурак. Дурак полный. Я ему говорила — не связывайся с Гришкой. Тот бандит. Но он не слушал.
— Теперь поздно.
— Я знаю.
Она вытерла слёзы. Встала.
— Спасибо, что выслушали.
— Подождите. А зачем вы вообще пришли?
Она остановилась.
— Хотела увидеть вас. Посмотреть в глаза. Понять, можно ли вас попросить.
— И что поняли?
— Что нельзя, — она вздохнула. — Но я всё равно попрошу. Простите Витю. Пожалуйста.
Я молчал.
Она ушла.
А я сидел и думал. Прощать ли?
***
Весной я поехал в колонию. К Витьке.
Свидание назначили в комнате. Он вошёл — худой, серый, постаревший.
Сел напротив.
— Андрей, — выдохнул он. — Ты пришёл.
— Пришёл.
Мы молчали.
— Ольга говорила, ты письмо читал? — спросил он.
— Читал.
— И что?
— Что «и что»?
— Ты… ты простишь?
Я посмотрел на него. В глазах — страх. Надежда. Отчаяние.
— Нет, — сказал я. — Не прощу.
Он опустил голову.
— Я так и знал.
— Но я не буду тебя ненавидеть.
Он поднял глаза.
— Почему?
— Потому что ненависть съест меня. Федя бы не хотел, чтобы я стал таким. Он был добрым. Я не такой. Но я попробую жить дальше. Без ненависти.
Витька заплакал. Закрыл лицо руками.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо.
Я встал. Ушёл.
Больше мы не виделись.
Я вернулся в деревню. Продолжил жить. Работать. Строить жизнь.
Иногда ночью я просыпаюсь. Выхожу на крыльцо. Смотрю на звёзды.
И мне кажется, что Федя где-то рядом. Стоит, улыбается. Говорит: «Молодец, братка. Живи».
Я не знаю, правда ли это. Но мне легче так думать.
Но мы должны попытаться жить дальше.
Иначе какой смысл?
Андрей сказал убийце: «Я не прощу, но и ненавидеть не буду». Как по-вашему: это высшая степень мудрости и силы или просто красивая ложь самому себе, потому что признать пустоту внутри страшнее, чем жить с ненавистью?
