— Ир, ну ты ж у меня добрая… — Серёжа стоял на кухне, мялся у холодильника, глаза опущены. — Надьку с детьми выгнали из съёмной, хозяйка продавать решила. Можно они у нас поживут? Ну месяц-два, пока что-то найдут.
Я резала колбасу на бутерброды. Нож замер над разделочной доской. За окном моросил мартовский дождь, по стеклу ползли потёки. В телефоне пищал чат ЖКХ – обсуждали, что опять поднимут тариф на вывоз мусора. Серёжа ждал ответа, переминаясь с ноги на ногу.
Надя – это младшая сестра Серёжи. Тридцать два года, трое детей от двух разных мужиков, официально — мать-одиночка, по факту профессиональная получательница пособий и алиментов. Работать ей невыгодно, потому что с пособий снимут. Живёт перебежками, то у одной подруги, то в съёмной однушке на окраине, то у мамы.
Мою трёшку в новом доме мы с Серёжей купили три года назад: семьдесят четыре квадрата, ипотека на пять миллионов четыреста тысяч под семейную программу, срок двадцать пять лет, платёж сорок две тысячи в месяц. Основной платёж с моей белой зарплаты через зарплатный проект в МФЦ, где я работаю специалистом. Банк меня обожает, как дойную корову.
— Чуть-чуть — это сколько по-твоему? — спрашиваю. — До пенсии?
Он заёрзал:
— Ир, не начинай… Дети всё-таки, куда им?
Вот тут мой главный грешок: я согласилась не потому, что святая. А потому, что два года назад сама тайком прописала у себя племянницу – дочку двоюродной сестры, чтобы ей в садик очередь продвинуть. Знала, что это риск по ипотеке, но тогда пронесло. Племянницу через полгода выписала, когда место в садике получили, но осадочек остался. И мне было стыдно тыкать Серёже, когда у самой рыльце в пушку.
— Ладно, — говорю, — на ДВА месяца, без регистрации и твоих «мы же семья». Живут в маленькой комнате, кухню убирают за собой, дети в мои шкафы не лезут. Прописывать никого нельзя у нас ипотека, банк с ума сойдёт.
Он перекрестился:
— Да-да, конечно, кто ж станет…
Через два дня звонок в домофон:
— Это мы! — радостно орёт в трубку Надя.
Вваливается Надя в растянутых трениках, трое её малышей, каждый с липкими руками и соплями, и какой-то мужик с пивным животом и пакетом из «Красного & Белого». Воняет от него дешёвым табаком «Прима» и перегаром.
— Ира, это Стас, он тоже пока у нас поживёт, — выдаёт Серёжа, не поднимая глаз.
Я стою в коридоре и смотрю, как малыши в грязных ботинках топчут мой коврик из «Леруа» за четыре с половиной тысячи, а Стас отряхивает пепел прямо на бельгийские обои за три тысячи двести рулон.
— Серёж, мы договаривались про Надю с детьми. Кто такой Стас?
— Ну это… её гражданский, типа помогает.
— Типа нахлебник, — уточняю я.
Надя тут же влезла.
— Стас просто иногда заезжает.
Оказалось, «иногда» означает каждый вечер, с ночёвкой, с пивом и сигаретами.
Оккупация началась.
Квартира превращается в хаос
Через неделю моя трёшка перестала быть квартирой и превратилась в хаос.
На моём диване за восемьдесят пять тысяч из светлого шенилла Стас спал в джинсах, оставляя пятна от «Балтики девятки». Дети Нади играли машинками по глянцевому фасаду белоснежной кухни, которую я выбирала полгода, оставляя борозды и царапины. В ванной вечно валялось чьё-то бельё.
Надя курила «Астру» на моей лоджии, а сизый дым шёл прямо в детскую. Там стояла новая кровать с ортопедическим матрасом за двадцать семь тысяч — я её купила на всякий случай, мечтая когда-нибудь завести ребёнка.
Да, вот ещё один мой грешок: я тихо платила за криоконсервацию своих яйцеклеток. После двух неудачных беременностей врачи сказали, что шансы маленькие, Серёжа не знал. Я раз в год ездила в клинику в Екатеринбург, платила по тридцать пять тысяч – хранение плюс страховка. Детскую мы ремонтировали под «на всякий случай»: нежные обои с облаками, белый шкафчик, игрушки на полке.
Пока я мечтала, Надины малыши маркерами разрисовали облака и отковыряли наклейки на шкафу.
— Ир, ну чего ты как ненормальная, дети же, — хмыкала Надя, выплёвывая шелуху от семечек на ковёр.
— Твои дети, — отвечала я. — Своих у меня нет.
Она посмотрела и язвительно выдала:
— Ну так не переживай так, пустоцвет. Хоть мои побегают по твоему счастью.
Вот тогда у меня внутри что-то щёлкнуло.
Квартиру они оккупировали, но настоящий удар был не в этом.
Однажды на работе я решила проверить базу, мы в МФЦ имеем доступ к выпискам из ЕГРН. Зашла в раздел «Зарегистрированные лица» по своему адресу. И обмерла.
В квартире прописаны: я, Серёжа, Надя Петрова (временная регистрация на год), трое несовершеннолетних детей.
У меня ладони вспотели.
Я, человек, который каждый день людям объясняет, что в ипотечной квартире даже кота без согласия банка прописывать опасно, поняла: попали. Банк пока не знает, проверки идут раз в полгода, но узнает. И тогда они имеют право потребовать досрочного погашения всего долга.
Пять миллионов четыреста тысяч, за три месяца.
Вечером, не заходя домой, я поднялась к соседке снизу, тёте Зине из нашего чата ЖКХ та, что знает всё про всех.
— Зин, а никто к нам участковый не ходил?
— Ходил, милая, — закатила глаза тётя Зина. — Две недели назад. С Серёжкой что-то оформляли, я ещё подумала не дай бог, прописали кого.
Меня холодком обдало, поднимаюсь домой. В прихожей запах жареной картошки на дешёвом подсолнечном масле и сигаретного дыма.
— Серёж, — говорю спокойно, — что за участковый приходил?
Он дёрнулся, как от тока.
— Да так…
— Что да так?
— Ну… Надю с детьми прописали, временно. Им же нужно в садик, в школу… Ты что, против детей?
Я села на табурет.
У меня в голове всплыл пункт из ипотечного договора: «Регистрация третьих лиц допускается только с согласия банка. В случае выявления несанкционированной регистрации банк вправе потребовать досрочного погашения кредита».
— Серёжа, — говорю медленно, — ты понимаешь, что ты сделал? Ты банк спросил?
— Ир, ну ты как всегда! — взорвался он. — Нельзя по-человечески? Ты всё про свои метры, про свои бумажки! Это моя сестра и мои племянники!
Я смотрела на этого простофилю и понимала: в моём доме сейчас прописаны оккупанты. И если банк узнает, он отожмёт квартиру, а я останусь с носом и с яйцеклетками в морозилке клиники.
Надя, услышав разговор, вышла из комнаты:
— Ну всё, Ирка, расслабься. Теперь нас просто так не выкинешь, дети прописаны. Попробуй только, опека тебе голову открутит, а банк? Банк не узнает.
И противно так улыбнулась – губы тонкие, в уголках рта желтизна от табака.
Плакать я не стала, не тот случай. В тот вечер я взяла ноутбук, закрылась в спальне и открыла всё, что знала: портал Госуслуг, чат нашего дома, внутренние базы МФЦ.
Первым делом ещё раз выписка из ЕГРН: временная регистрация на год. Стас умный, не прописался, боится алиментов и приставов.
Вторым делом звонок знакомой юристке Лене. Мы ещё с училища дружим, она в частной конторе работает.
— Лен, мне нужно выселить оккупантов, не потеряв квартиру.
Она выслушала, посмеялась:
— Ира, у тебя есть время. Банк узнает на плановой проверке — это через три-четыре месяца. Успеешь развестись и запустить реструктуризацию. Делаем так…
План был простой, как дверной глазок.
Я подам на развод немедленно, через месяц получу свидетельство. Параллельно заявление в банк о реструктуризации ипотеки только на меня. Я подтверждаю платёжеспособность справками, тяну ипотеку и без Серёжки. Процесс займёт месяцев шесть, но юрист сказала: шансы высокие.
А пока развод идёт, я занимаюсь Надей.
Я написала заявление через Госуслуги о нарушении санитарных норм в квартире, где проживают трое несовершеннолетних: курение в помещении, антисанитария, отсутствие отдельных спальных мест. К заявлению приложила фотки: пепельница на подоконнике в детской, матрас на полу, крошки, пустые бутылки.
Заявитель аноним.
Через три недели к нам пришли дамочка из опеки и тётка из Роспотребнадзора. Участковый тоже подтянулся.
— Детишки спят в одной комнате со взрослым мужчиной, не состоящим в браке с матерью? — сладко интересуется тётка из опеки, глядя на Стаса.
У того глаза по пять рублей. Он официально нигде не числится, алименты не платит, работает в гараже за наличку.
— И курение в помещении при детях, — добавляет дама из Роспотребнадзора. — Это административное правонарушение, штраф от трёх тысяч.
Надя побелела, её пособия – это святое.
Я стояла на кухне, резала салат. Проверяющие ходили по квартире, Надя впервые за два месяца мыла пол.
В этот же день я подала на развод через МФЦ и отправила в банк заявление: прошу рассмотреть реструктуризацию ипотеки на одного собственника — меня, в связи с предстоящим расторжением брака. К заявлению приложила справки о доходах.
Серёжу я не предупредила, а зачем?
Через неделю пришёл участковый:
— Гражданка Петрова, поступила информация о нарушении условий регистрации в ипотечной квартире. Вам нужно сняться с учёта.
Надя сжалась.
— Я сама подала заявление о снятии этих граждан с регистрационного учёта, — спокойно сказала я. — В связи с расторжением брака. Собственником квартиры буду только я. Вот справка из банка о предварительном одобрении реструктуризации. Процесс займёт полгода, но я уже в процессе. А вот заявление в опеку, детям лучше жить по месту фактического пребывания.
Участковый почесал затылок, посмотрел на Надю:
— Что ж, гражданочка, съезжайте. Здесь конфликтная ситуация.
— Ты что творишь, такое?! — заорала Надя. — Ты хочешь, чтобы у моих детей пособия отобрали?!
— Я защищаю своё имущество, — ответила я. — А ты защищала пособия за мой счёт.
Серёжа стоял у стены:
— Ир, ну нельзя же так… Это же дети…
— Дети проживают с матерью. Где именно вопрос к опеке. А ты можешь идти вместе с ними. Я подала на развод
Надя завыла, Стас собирал пакеты из «Пятёрочки», Дети орали.
Через неделю Надя с малышами выехала. Забрали всё, что могли. На прощание она шипанула:
— Ты ещё поплачешь, пустоцвет.
— Может быть, — ответила я. — Но не из-за тебя.
Серёжа через две недели ушёл к мамочке. Она живёт в двушке на старой хрущёвке, там никто не прописан, ипотек нет, зато есть свобода курить на кухне и рассуждать про «злых баб».
Через полгода банк одобрил реструктуризацию. Серёжу выкинули из заёмщиков. Платёж остался тем же, я его и так тянула, зато теперь квартира только моя.
Сейчас в трёшке пахнет не перегаром, а кофе и «Фейри». Детскую я переклеила: обои те же, облака, только без маркеров, кровать стоит. Не знаю, будет ли там ребёнок, но мне спокойно.
Серёжа пару раз писал: «Ир, давай поговорим…» Я не ответила.
Горбатого могила исправит, а я не опека по работе с бесхребетными.
