— Ты где вообще? Я же тебя ещё вчера просила приехать!
Рита отодвинула ноутбук, посмотрела на экран телефона. На второй линии ждал директор, а на экране высвечивалось: «Мама».
— Мам, у меня через час важная встреча. Релиз на носу, я не могу просто взять и…
— Отца в реанимацию увезли. Инфаркт. Второй за год.
Голос матери звучал сухо, без дрожи. Так она говорила, когда злилась, но сдерживалась.
— Собирайся и прилетай сегодня. Глеб с Павлом уже здесь.
Конечно. Братья уже там. Ей позвонили последней.
— Мам, я вылечу ближайшим рейсом…
— Вылетай.
Гудки. Рита сидела с телефоном в руке, глядя на открытый тестовый отчёт. Цифры расплывались перед глазами. Она набрала начальника, объяснила ситуацию в трёх словах, закрыла ноутбук и полезла искать билеты.
Самолёт до Саратова был только вечером. Рита просидела в аэропорту четыре часа, не выпуская телефон из рук. Набирала матери — та не брала. Написала Глебу: «Как папа?» Брат ответил через час, коротко: «Плохо. Врачи ничего не говорят».
В Саратов она прилетела в одиннадцатом часу ночи. Такси от аэропорта до больницы — сорок минут по пустым улицам. Рита смотрела на знакомые дома, на тусклые фонари, на облетевшие тополя вдоль дороги. Октябрь выдался холодным, без дождей — только серость и ветер.
У входа в реанимацию стояла мать. Одна, в наспех накинутом пальто.
Рита поняла всё ещё до того, как подошла ближе. По тому, как мать стояла — ссутулившись, глядя в пол. По тому, как она не двинулась навстречу.
— Мам…
— Два часа назад, — Людмила Петровна подняла глаза. Красные, сухие. — Не дождался.
Это прозвучало как упрёк. Или Рите показалось.
— Я вылетела первым же рейсом…
— Знаю.
Мать развернулась и пошла к выходу. Рита стояла у стеклянных дверей реанимации, чувствуя, как гудит в ушах. Отца больше нет. Она не успела. Даже попрощаться не успела.
Следующие дни слились в одно серое пятно. Документы, звонки, организация. Глеб взял на себя формальности, Павел занимался транспортом и поминками. Рита делала то, что просили: обзванивала родственников, встречала тётю Свету из Энгельса, помогала на кухне.
Мать почти с ней не разговаривала. Не грубила — просто смотрела сквозь, будто Риты здесь не было.
На прощании народу собралось немного. Коллеги отца с завода, несколько соседей, родня. Рита стояла между братьями, слушала негромкие слова, смотрела на серое небо.
И тут заметила её.
Женщина в сером пальто стояла поодаль, у старой берёзы. Рядом с ней — девочка лет десяти-одиннадцати, в тёмной куртке и вязаной шапке. Женщина не подходила ближе, просто стояла и смотрела. Девочка держала её за руку.
Рита толкнула Глеба локтем.
— Это кто?
Брат проследил за её взглядом, пожал плечами.
— Понятия не имею. Может, с работы.
Но на заводских они не походили. Женщина выглядела лет на пятьдесят, простое лицо, собранные волосы. Никакой косметики, никаких украшений. А девочка… Рита присмотрелась. Что-то в её лице показалось странно знакомым.
Когда всё закончилось и люди начали расходиться, женщина с девочкой уже исчезли.
Вечером, после поминок, когда разошлись последние гости, Рита осталась с матерью на кухне. Мыла посуду, молчала. Людмила Петровна сидела за столом, крутила в руках пустую чашку.
— Мам, а кто та женщина была? С девочкой.
Мать подняла глаза.
— Какая женщина?
— Сбоку стояла, у берёзы. В сером пальто. Ты не видела?
Людмила Петровна не ответила. Долго молчала, крутила чашку в руках.
— Я давно чувствовала, — голос был тихим, севшим. — Что у отца кто-то есть.
Рита резко обернулась, чуть не выронив тарелку.
— Мам, ты чего? Какой «кто-то»? Папа всю жизнь на работе и на рыбалке, когда ему?
— Вот именно. На рыбалке, — мать горько усмехнулась. — Каждые выходные, иногда на неделю. Возвращался другой человек. Спокойный, добрый даже. А рыбы не привозил почти никогда. «Не клевало», говорил. «Отпустил».
Рита поставила тарелку на стол, села напротив.
— Мам, ну это же бред. Папа — и вдруг…
— Я находила в карманах записки, — продолжала мать, будто не слыша. — Один раз — детский рисунок. Солнышко, домик. Он сказал, сын друга нарисовал. Я смолчала. Делала вид, что верю.
— Ну мало ли чей рисунок, — Рита пыталась найти объяснение. — Может, правда друга сын…
— Может, — Людмила Петровна кивнула. — Может, и накручиваю себя. Устала просто.
Она встала, поставила чашку в мойку и вышла из кухни, не оборачиваясь.
Рита осталась одна. За окном шумел ветер, качал голые ветки тополя. Она думала о женщине в сером пальто. О девочке, которая держала её за руку.
Нет. Мать просто на нервах, устала от всего. Отец не мог. Не такой он был человек.
Или она просто не хотела в это верить.
Прошло четыре дня. Разъехаться не получалось — документы, справки, бумаги. Глеб взял отпуск, Павел отпросился с работы, Рита перевела встречи на удалёнку. Все ютились в родительской квартире, как в старые времена.
Вечером сидели на кухне за ужином. Мать сварила борщ — впервые за эти дни приготовила что-то нормальное. Ели молча, потом Павел вдруг усмехнулся.
— Помните, как батя меня на рыбалку первый раз взял? Мне лет десять было. Я удочку закинул — и сам следом чуть не улетел.
Глеб хмыкнул.
— А меня учил машину водить. На старой «шестёрке». Я так вцепился в руль, что он ржал всю дорогу. А потом я чуть в канаву не съехал — он уже не ржал.
Мать слабо улыбнулась, помешивая чай.
— Он терпеливый был. Никогда голос не повышал.
Рита смотрела в тарелку. Вспомнила, как отец чинил ей велосипед перед днём рождения. Всю ночь провозился в гараже, а утром поставил у кровати — синий, с белыми полосками. Она тогда визжала от счастья.
— Кстати, — Глеб откашлялся, отодвигая тарелку. — Я сегодня с Петром Ивановичем созванивался. Юрист, который папе с документами помогал.
— И что? — мать подняла глаза.
— Говорит, завтра заедет. Есть разговор по наследству. Какой — не сказал. Говорит, лично надо.
Тишина. Тёплая атмосфера воспоминаний растаяла, будто её и не было.
На следующий день Пётр Иванович приехал к одиннадцати. Невысокий мужчина лет шестидесяти, в тёмном пиджаке. Мать провела его на кухню, поставила чайник.
— Соболезную, Люда, — сказал он негромко. — Гена хорошим мужиком был. Мы с ним двадцать лет знакомы, столько дел вместе прошли.
Мать кивнула, сжала губы.
Поговорили немного — вспомнили, как познакомились, как отец ему с дачей помогал. Потом Пётр Иванович замолчал, потёр переносицу.
— Люда, я ведь не только проведать пришёл. Хочу, чтобы вы от меня узнали, а не от чужих людей.
Мать напряглась.
— Что такое?
— Гена год назад внёс изменения в завещание. Я его к нотариусу возил, помогал с бумагами.
— Какие изменения? — Глеб подался вперёд.
Юрист помолчал, будто собираясь с духом.
— Половина квартиры и часть садового участка теперь принадлежат Тамаре Николаевне Сорокиной. Посёлок Дубки, Саратовская область. — Он помолчал. — А также её дочери, Анастасии. Несовершеннолетняя, одиннадцать лет.
Рита почувствовала, как по спине прошёл холод. Дочь. Одиннадцать лет. Та самая девочка с прощания.
Юрист встал, обнял мать за плечи.
— Я вашу семью давно знаю. Поэтому скажу не как юрист, а как друг, — он посмотрел на всех. — Оспорить можно. Но Гена был в здравом уме, когда подписывал. Так что суд — дело долгое и не факт, что выиграете. Подумайте хорошо.
Мать кивнула, не поднимая глаз. Пётр Иванович попрощался и вышел.
Несколько секунд все молчали. Потом Павел выдохнул:
— Это что сейчас было?
— Это значит, что у нашего отца была вторая семья, — Глеб произнёс это медленно, будто сам не верил своим словам. — Вторая семья. Ребёнок. Одиннадцать лет, вы слышали? Одиннадцать!
— Он нам врал, — Павел покачал головой. — Все эти годы. Рыбалка, значит…
Мать сидела неподвижно, глядя в стену. Потом тихо сказала:
— Я так и знала. Всегда чувствовала, что он живёт какой-то другой жизнью. Гнала от себя, не хотела верить. А оно вон как…
— Мам, да при чём тут «чувствовала»! — Глеб ударил ладонью по столу. — Надо судиться! Он явно был не в себе, когда это подписывал. Оспорим, вернём всё.
— Точно, — Павел кивнул. — Надо доверенность оформить на адвоката. Общую, от всех троих. — Он повернулся к Рите. — Ты тоже подпишешь.
Это прозвучало не как вопрос.
Рита молчала. Смотрела на копию завещания, которую оставил юрист. Тамара Николаевна Сорокина. Посёлок Дубки. Та самая женщина в сером пальто.
— Рит, ты слышишь? — Глеб щёлкнул пальцами перед её лицом. — Подпишешь доверенность?
— Я не знаю, — она подняла глаза. — Хочу сначала понять, кто это. Что за семья.
— Чего тут понимать? — Глеб развёл руками. — Какая-то тётка окрутила отца на старости лет. Классика.
— Рит, не тупи, — добавил Павел. — Надо действовать быстро, пока сроки не вышли.
Мать смотрела на неё тяжёлым взглядом.
— Вот ты всю жизнь такая. Не от мира сего. Все уже решили, а ты — «понять хочу». Пока ты будешь понимать, нас без квартиры оставят.
Что-то внутри Риты вспыхнуло.
— Мам, ну ты тоже не подарок, раз отец себе вторую семью завёл!
Тишина. Мать побледнела, губы сжались в тонкую линию. Глеб присвистнул. Павел отвернулся к окну.
Рита сразу пожалела о сказанном.
— Прости, — она потёрла лоб. — Я не со зла. Просто… мне надо подумать. Тем более если отец так решил, значит он этого хотел.
Мать посмотрела на неё долгим взглядом.
— Вот ты вся в отца. Тот тоже вечно благодетеля из себя строил.
— Мам, ну не надо так, — Рита покачала головой. — Отец просто добрым человеком был.
— Ага, как же, — Глеб хмыкнул. — Таким добрым, что родных детей без наследства оставил.
— Не без наследства, а…
— Рит, хватит его защищать, — перебил Павел. — Он нам всю жизнь врал. А ты сейчас ещё и на её сторону встанешь?
Рита встала из-за стола.
— Я ни на чью сторону не встаю. Просто хочу сначала разобраться.
— Как знаешь, — мать отвернулась. — Ты взрослая.
Ушла в спальню, закрыла дверь.
Вечером Рита сидела в своей комнате — бывшей детской, где до сих пор стоял её старый письменный стол. За окном темнело. Из кухни доносились голоса братьев — обсуждали адвоката, сроки, документы.
Она достала телефон, открыла карту. Набрала: «Дубки, Саратовская область».
Тридцать пять километров. Полчаса на машине.
Рита смотрела на экран и думала об отце. Она ведь знала, как ему было непросто. Мать всегда давила — контролировала каждый шаг, проверяла расходы, требовала отчётов. Братьев любила больше, а на него срывалась за любую мелочь. Может, он просто искал место, где мог выдохнуть?
Это не оправдание. Но и не повод ненавидеть.
Завтра она поедет туда. Должна сама увидеть, что это за люди. А потом уже решит.
Утром Рита вышла на кухню. Глеб сидел за столом, листал что-то в телефоне.
— Дай ключи от машины, — сказала она.
Брат поднял глаза.
— Зачем?
— Надо съездить в одно место.
— В Дубки, что ли? — он усмехнулся. — К этой Сорокиной?
Рита не ответила. Просто протянула руку.
Глеб покачал головой, но ключи достал.
— Только бензин на нуле почти. Заправься где-нибудь.
Трасса за городом была почти пустой. Серые поля тянулись до горизонта, голые деревья стояли вдоль дороги как забытые часовые. Небо висело низко, давило.
Рита вела машину и думала об отце. Каким он был дома — молчаливым, усталым, вечно прячущимся за газетой или телевизором. Мать пилила его за каждую мелочь: не так поставил, не туда положил, опять забыл. Он только кивал и уходил в гараж. Или на рыбалку.
Теперь она знала, куда он уходил на самом деле.
Посёлок Дубки начался внезапно — просто дорога вдруг обросла заборами и домами. Рита остановилась у магазина, спросила у женщины с сумками:
— Не подскажете, где Сорокины живут?
— Тамара-то? Фельдшер наша? — женщина махнула рукой. — Вон туда, до конца улицы и направо. Синяя калитка.
Дом оказался небольшим, но ухоженным. Забор недавно покрашен, грядки прибраны на зиму, на крыльце горшки с засохшими бархатцами. Рита постояла у калитки, собираясь с духом. Потом толкнула её — петли скрипнули — и пошла к двери.
Открыла Тамара. Та самая женщина в сером пальто. Только сейчас без пальто — в домашней кофте и фартуке. Увидела Риту, побледнела.
— Здравствуйте, — Рита сглотнула. — Я дочь Геннадия. Можно поговорить?
Тамара молчала. Смотрела на неё так, будто увидела призрака. Потом отступила в сторону.
— Проходи.
В доме было тепло и пахло чем-то сдобным. Рита огляделась — чистая кухня, плетёные салфетки на столе, герань на подоконнике. И фотографии на стенах. Много фотографий.
На одной отец держал на руках маленькую Настю — той года три, она смеётся, вцепившись ему в рубашку. На другой они вдвоём красят забор, оба перемазанные в синей краске. На третьей — сидят за этим самым столом, перед ними торт со свечками.
Рита подошла ближе. На полке у окна лежали часы «Полёт». Отцовские. Он носил их всю жизнь, сколько она помнила.
— Он их здесь оставлял, — тихо сказала Тамара. — Говорил, в городе они ему ни к чему. А тут — пригождаются, когда на рыбалку встаёт затемно.
Рита не могла оторвать взгляд от часов. Потёртый ремешок, царапина на стекле. Она помнила эту царапину с детства.
— Я не уводила его, — Тамара села за стол, сложила руки перед собой. — Ты, наверное, думаешь, что я какая-то… Но это не так. Он сам приезжал. Сначала изредка, потом всё чаще. Ему здесь легко было. Просто легко.
Рита молчала.
— Он много про вас рассказывал. Про тебя особенно. Говорил, ты единственная, кто его понимает. Жалел, что вы далеко друг от друга.
В горле встал ком. Рита отвернулась к окну, чтобы Тамара не видела её лица.
— А Настя где?
— В школе. Скоро придёт.
— Она знает… кто он ей?
— Конечно знает. Он её отец. Она его обожала.
Тамара встала, подошла к комоду в углу. Достала фотографию в рамке, протянула Рите.
На фото была она сама. Лет пятнадцать, в школьной форме, с косичками. Выпускной из девятого класса.
— Откуда это у вас? — голос Риты дрогнул.
— Гена привёз. Сказал, это его старшая. Сказал, ты на него похожа характером. Такая же упрямая и честная.
Рита держала фотографию и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Он хранил. Он помнил. Он не вычеркнул её из своей жизни — просто жил на две семьи, разрываясь между ними.
— Он переживал, — продолжала Тамара. — Что вы не простите. Что возненавидите. Говорил, хочет всё объяснить, но не знает как. А потом… не успел.
За окном скрипнула калитка. Тамара выглянула.
— Настя из школы.
Через минуту в кухню вошла девочка в школьной форме. Увидела Риту, замерла на пороге.
— Настя, это Рита, — сказала Тамара. — Дочь папы. Твоя сестра.
Девочка смотрела на неё серьёзными глазами. Отцовскими глазами — Рита теперь видела это ясно.
— Привет, — тихо сказала Настя.
— Привет, — Рита попыталась улыбнуться.
Настя скинула рюкзак, села за стол. Смотрела на Риту с любопытством, но без страха.
Тамара налила всем чай, поставила тарелку с пирогами. Некоторое время сидели молча.
— Тамара, — Рита отставила чашку. — Отец вам завещание оставил. Вы знали?
Тамара побледнела.
— Знала. Но я не просила. Он сам так решил. Я говорила ему — зачем, у нас всё есть. Дом мой, работа есть. Не надо ничего.
— А он?
— А он сказал, что хочет, чтобы Настя была защищена. Если с ним что случится.
Рита кивнула. Помолчала.
— Я не удивлена, что он так поступил. Я свою мать знаю. С ней непросто. Отцу, наверное, тяжело было.
Тамара опустила глаза.
— Он не жаловался. Никогда плохого слова не сказал. Просто… здесь ему было спокойно.
— Я понимаю, — Рита встала из-за стола. — Спасибо за чай. И за разговор. Мне пора.
Тамара тоже поднялась.
— Рита, я хочу, чтобы ты знала. Я никогда не хотела вашей семье зла. И Гена тоже не хотел. Он просто… запутался.
— Я знаю, — Рита кивнула.
— Приезжай ещё. Если захочешь, — Тамара проводила её до двери. — Настя будет рада.
Рита обернулась. Девочка стояла в дверях кухни, прижимая к груди чашку с чаем.
— Пока, — сказала Настя тихо.
— Пока, — ответила Рита.
Калитка скрипнула за спиной. Рита села в машину, но не сразу завела мотор. Сидела, глядя на дом с синим забором. На окна, за которыми её отец был счастлив.
Домой она вернулась к вечеру. В квартире было накурено — Глеб смолил на кухне у открытого окна. Мать сидела в кресле, Павел мерил шагами комнату.
— О, явилась, — Глеб затушил сигарету. — Ну что, съездила? Надеюсь, теперь в себя пришла?
— Мы тут посовещались, — Павел остановился напротив неё. — Будем в суд подавать. Так это оставлять нельзя. Нужна твоя подпись на доверенности.
Мать смотрела на неё выжидающе.
— Я ничего подписывать не буду, — сказала Рита.
Тишина. Потом Павел выдохнул:
— Ты шутишь.
— Нет.
— Рита, ты вообще понимаешь, что делаешь? — Глеб швырнул окурок в пепельницу. — Это наша квартира! Наш участок! А ты хочешь отдать это какой-то…
— Она не «какая-то», — перебила Рита. — У неё имя есть. И у Насти тоже. Она моя сестра, между прочим.
— Сестра! — мать встала с кресла. — Ты слышишь, что говоришь? Эта девчонка — плод обмана! И ты её сестрой называешь?
— Она ребёнок, мам. Ей одиннадцать лет. Она не виновата, что отец так жил.
— А мы виноваты?! — голос матери сорвался на крик. — Я тридцать лет с ним прожила! Тридцать лет! А он, оказывается, бегал к другой!
— Может, потому и бегал, — тихо сказала Рита.
Мать замерла. Лицо её окаменело.
— Что ты сказала?
— Ничего, мам. Забудь.
— Нет уж, договаривай!
Рита посмотрела ей в глаза.
— Отец сам решил, кому что оставить. Он знал, что делает. И я не буду отбирать у ребёнка то, что он ей завещал.
— Тогда ты мне больше не дочь, — мать произнесла это медленно, чеканя каждое слово.
Рита кивнула.
— Может быть. Но я наконец понимаю папу.
Она вышла на балкон. Холодный воздух обжёг лёгкие. Внизу светились окна соседних домов, вдалеке гудела трасса.
Рита стояла, облокотившись на перила, и думала об отце. Теперь она понимала его. Там, в Дубках, был дом, где пахло пирогами и никто не кричал. Где можно было просто сидеть за столом, пить чай, смотреть, как дочка делает уроки. Где его любили таким, какой он есть. А здесь — вечное напряжение, претензии, контроль. Здесь он задыхался.
Это была его воля. Его решение. И она не станет его отменять, наследство останется так как завещал отец. Пусть хоть что-то останется так, как он хотел.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение с незнакомого номера:
«Рита, это Тамара. Спасибо, что приехала. Настя весь вечер про тебя расспрашивает. Говорит, хочет познакомиться с сестрой нормально. Если захочешь — приезжай ещё».
Рита смотрела на экран. Сестра. У неё есть сестра. И может быть, это единственная семья, которая у неё теперь осталась.
