— О, контент подъехал! — Вадим даже не поздоровался.
Он сразу расплылся в этой своей кривой улыбке, от которой у меня внутри всегда становится холодно.
Я замерла посреди кухни с чайником в руке. На мне была кислотно-зеленая толстовка внучки. Огромная, как парашют, и теплая, как печка. На груди белые буквы: «NO RULES». Никаких правил.
«Контент подъехал»
За пять минут до этого я просто замерзла. Январь в этом году выдался лютый. Отопление едва теплилось, а балконная дверь пропускала воздух так, что шторы шевелились.
Я разбирала стирку. Руки совсем застыли. Взгляд упал на корзину с вещами Машки. Это худи лежало сверху — яркое пятно в нашей серо-бежевой квартире.
Натянула его, не думая. Ткань оказалась мягкой, с начесом. Я утонула в ней, спрятала ладони в бездонный карман на животе и впервые за день выдохнула.
Подошла к зеркалу в прихожей. Из стекла на меня смотрела не Елена Викторовна, пенсионерка, а какая-то смешная, взлохмаченная женщина-попугайша.
Мне стало весело. Впервые за полгода, с тех пор как дочь с мужем переехали ко мне «пока не накопят на взнос», я улыбнулась своему отражению.
«Фэшн-приговор»
И вот теперь в дверях стоял зять.
Ему тридцать пять. Менеджер среднего звена, но одевается так, словно ему двадцать: узкие брючки, кеды на босу ногу в январе. Он считает себя современным, а меня — «прошлым веком».
— Мать, ну ты даешь, — Вадим прошел к холодильнику.
— Это что за фэшн-приговор? Ну правда, кринж.
Слово «кринж» я узнала позавчера. В переводе с языка моего зятя это означало «стыдно смотреть».
— Мне холодно, Вадик, — ответила я. Голос старалась держать ровно.
— Дует с балкона.
— Так надень кофту нормальную! Вязаную там, шаль, я не знаю. Зачем народ пугать?
Он достал бутылку с водой и отпил прямо из горла, хотя я сто раз просила брать стакан.
— Ты сейчас как эти, из дома блогеров. Для малолеток. Сними, не позорься. А то зайдет кто — решат, у бабушки проблемы с головой.
Молчание дочери
В этот момент на кухню вошла Наташа. Моя дочь.
Я выпрямилась. Ждала, что она сейчас скажет: «Вадим, прекрати, маме холодно». Или хотя бы: «Отстань от неё».
Ведь это моя квартира. Я пустила их сюда жить бесплатно. Я готовлю ужины, я встречаю Машку из школы, чтобы они могли работать.
Наташа бросила на меня быстрый, усталый взгляд. Увидела кислотное худи. Увидела лицо мужа.
И промолчала.
Она просто отвела глаза. Подошла к раковине и начала громко переставлять тарелки. Звон фарфора повис в воздухе. Стало слишком тихо.
— Лен, ну скажи ей, — не унимался Вадим. Ему явно нравилась эта сцена.
— Это же комедия чистой воды. Я сейчас сфоткаю, пацанам в чат скину, пусть посмеются. «Теща на стиле».
— Вадим, хватит, — буркнула Наташа, не оборачиваясь.
Но в её голосе не было защиты. Там была только усталость. И раздражение. Направленное не на него, а на меня. За то, что я своим видом создаю проблему. За то, что «провоцирую».
Сними это немедленно
— Да я же шучу! — зять картинно поднял руки.
— Чего вы такие сложные? Просто, Елена Викторовна, ну правда… Вам шестьдесят два года. У нас тут не цирк. Выглядит, мягко говоря, странно.
Мне стало жарко. Не от теплого флиса, а от того, как вспыхнули щеки.
Веселая женщина-птичка из зеркала исчезла. Осталась только немолодая, ненужная хозяйка, которая мешает в своей же квартире.
— Я сейчас сниму, — тихо сказала я.
Я потянулась к нижнему краю толстовки. Руки не слушались. Мне хотелось исчезнуть, лишь бы не видеть этот взгляд зятя. И, что еще хуже — сутулую спину молчащей дочери.
Я начала стягивать капюшон. Было ощущение, словно я снимаю с себя кожу.
И тут хлопнула входная дверь.
«Маша?»
— Маша?
Голос Вадима дрогнул, сбился с насмешливой тональности.
Внучка стояла в дверном проеме, скинув один наушник. На ней была куртка нараспашку. Взгляд цепкий, взрослый. Она мгновенно считала сцену. Застывшая у раковины мать, ухмыляющийся отец и я, красная, пытающаяся выпутаться из зеленой ткани.
— Что происходит?
Спросила она не громко, но так, что звон посуды у Наташи прекратился.
— Да вот, бабушка у нас решила выделиться, — Вадим попытался вернуть легкость, подмигнул дочери.
— Надела твой худак. Я говорю: сними, не смеши людей, а она…
— Пап, замолчи.
Она оборвала его спокойно, но жестко.
Маша прошла через кухню, не разуваясь. Подошла ко мне и решительным движением одернула задравшийся подол толстовки. Потом поправила капюшон у меня на плечах. Её руки были холодными с улицы, но от этого прикосновения мне стало жарко. Уже не от стыда, а от волны благодарности, которая поднялась изнутри.
— Ба, не снимай. Тебе идет.
Вадим поперхнулся водой.
«Токсик»
— Маш, ты серьезно? — он скривился, словно съел лимон.
— Это же… ну, нелепо. Ей шестьдесят! Это твоя вещь, молодежная.
— Пап, ты сейчас такой токсик.
Маша закатила глаза, и я узнала в этом жесте себя в молодости.
— «Молодежная» — это слово из прошлого века. Это оверсайз. В нем главное: комфорт. Ба, тебе удобно?
— Тепло, — выдохнула я.
Руки перестали дрожать.
— Вот и всё. А «кринж», пап, — это когда взрослый мужик самоутверждается за счет пенсионерки. Вот это действительно стыдно.
На кухне повисла тишина. Густая, плотная. Было слышно, как гудит холодильник.
Вадим открыл рот, чтобы ответить. Набрал воздуха для своей обычной тирады про «яйца курицу не учат». Но посмотрел на Машу и осекся. В её позе, в том, как она стояла рядом со мной (плечом к плечу) была такая спокойная сила, что его ирония разбилась об неё.
Наташа у раковины замерла. Я видела её спину: плечи опустились, напряжение ушло. Она вдруг перестала тереть несчастную тарелку, выключила воду и повернулась.
Взгляд у неё был растерянный, бегающий. Она смотрела то на мужа, то на нас с Машей.
— Мам, — тихо сказала внучка, доставая телефон.
— Встань ровно. Да не улыбайся ты так заискивающе. Сделай лицо попроще. Вот так.
Она навела камеру.
— Вадим, садись ужинать.
Голос Наташи прозвучал неожиданно твердо. Не визгливо, не просительно, а просто. Как факт.
Ужин
Мы ужинали в странной атмосфере.
Обычно за столом солирует зять. Он рассказывает про «тупых клиентов», про то, как подрезал кого-то на дороге, или пересказывает новости. Мы с Наташей киваем и подаем хлеб.
Сегодня Вадим молчал. Он ковырял вилкой котлету и угрюмо смотрел в телефон. Его картина мира дала трещину. Его «модный сленг» и понятия о стиле безнадежно устарели.
А настоящий современный мир — это мир его четырнадцатилетней дочери, где можно носить всё, что угодно, если тебе в этом хорошо.
Маша сидела в телефоне, быстро печатая кому-то сообщения. Время от времени хихикала.
А я сидела во главе стола. В кислотно-зеленом худи с надписью «NO RULES».
Странное дело. Ещё час назад я готова была сгореть со стыда. А сейчас я чувствовала себя… защищенной. Этот дурацкий капюшон был как рыцарский шлем. Мягкая ткань с начесом грела спину, которую уже начинало тянуть от сквозняка.
Наташа поставила передо мной чашку с чаем.
— Мам, тебе сахару положить?
Она спросила это просто. И в этом простом вопросе я услышала то, чего не слышала давно. Извинение. За молчание, за страх перед мужем, за то, что позволила мне почувствовать себя лишней.
— Не надо, Наташа, — я поправила рукава, которые закрывали пальцы почти полностью.
— Я с конфетой.
Я откусила шоколадную конфету и посмотрела на зятя. Он поймал мой взгляд и тут же отвел глаза.
«NO RULES»
В этот вечер я так и не сняла толстовку.
Даже когда мыли посуду. Даже когда смотрели телевизор.
Я просто поняла одну вещь. В моем доме правила устанавливаю я. И если мне тепло в зеленом балахоне, то, это и есть самая правильная одежда для вечера вторника.
А когда я уже уходила к себе в комнату, Маша крикнула из коридора:
— Ба! В соцсети уже тридцать лайков. Подружки пишут, что у меня крутая бабуля.
Я улыбнулась и плотнее закуталась в мягкий флис.
Пусть пишут. Главное, что мне тепло.
А вы носите дома то, что хочется, или оглядываетесь на мнение «молодых»? У меня, кстати, была похожая история с подаренной дочерью курткой. Расскажу как-нибудь отдельно.
