Марина проснулась от того, что собственный живот, казалось, весил тонну. Три часа ночи. В тишине квартиры было слышно только сиплое дыхание мужа и тиканье старых часов в коридоре.
Она попыталась перевернуться на другой бок, но старый диван предательски скрипнул. Андрей, спавший у стены, дернулся и недовольно заворчал:
— Марин, ну сколько можно возиться? Мне вставать через четыре часа. Имей совесть.
Женщина замерла, боясь лишний раз вздохнуть. Последние полгода это была его любимая фраза. Андрей словно забыл, что двойня — это не прихоть, а серьезная нагрузка. Он вообще стал чужим. Считал каждую копейку, проверял чеки из магазина и морщился, если Марина просила купить фруктов.
— Цены видел? — шипел он, разглядывая чек. — Яблоки ешь, они наши, сезонные. А персики — это баловство. Я один лямку тяну, а ты дома сидишь.
Марина тихонько сползла с постели и пошлепала на кухню, держась за поясницу. Ноги отекли так, что тапочки едва налезали. Она села у темного окна, глядя на пустую улицу. Ей было тревожно. Тревожно перед встречей с малышами, тревожно возвращаться с двумя младенцами в этот дом вечных упреков.
Утром Андрей собирался на работу нервно. Он швырял вещи, искал второй носок, хлопал дверцами шкафа.
— Рубашку погладила? — буркнул он, не глядя на жену.
— Она на спинке стула, Андрюш.
— Могла бы и пуговицу пришить, болтается на нитках. Ладно, я побежал. Буду поздно, у нас совещание у Генерального. Не звони мне, шеф строгий, телефоны отбирает.
Он ушел, даже не попрощавшись. Дверь захлопнулась, и Марина услышала, как щелкнул верхний замок. Тот самый, который заедал изнутри, и открыть его можно было только с усилием, двумя руками, навалившись всем весом.
Днем Марина решила навести порядок в коридоре. Нужно было достать коробку с детскими вещами, оставшимися от племянницы. Она подставила табурет.
— Я только с краю, — уговаривала она себя.
Встала, потянулась. В глазах на секунду потемнело — навалилось недомогание. Нога соскользнула с гладкого лака табуретки. Грохот. Падение.
Марина упала боком на ковролин, неудачно задев бедро. Вскрикнула. И тут же низ живота пронзил такой острый удар, что дыхание перехватило.
— Нет, нет, рано… — прошептала она, пытаясь приподняться.
Новая волна ощущений скрутила тело. Она поняла: время пришло. Телефон лежал на тумбочке, в метре от неё. Марина ползла к нему, оставляя мокрый след на полу. Каждое движение отдавалось новым ударом.
Схватила трубку. Пальцы дрожали, перед глазами плыли цветные круги. В контактах первыми стояли имена на букву «А».
«Андрей».
И сразу под ним — «Андрей Викторович (Гендиректор)». Она сохранила его номер месяц назад, когда нужно было срочно подписать документы для декрета, а муж не брал трубку.
Марина нажала на «Андрей». Гудки. Длинные, равнодушные. Сброс.
Она набрала снова.
«Абонент временно недоступен».
Паника накрыла её с головой. Она одна. Дверь заперта на сложный замок, который она лежа не откроет. Служба помощи приедет и будет стоять перед закрытой дверью.
События шли одно за другим, без перерыва. Почти теряя сознание, она открыла мессенджер. В глазах двоилось. Ей казалось, она пишет мужу.
«Мне пора в больницу, дверь заперта! Всё началось, я упала, встать не могу. Приезжай срочно, умоляю!»
Нажала «Отправить» и выронила телефон. Экран погас.
Андрей Викторович Воронов, владелец крупной строительной компании, вел совещание. Он был мужчиной жестким, конкретным, не терпел опозданий. Подчиненные его опасались.
Телефон на столе коротко звякнул. Воронов скосил глаза. Сообщение.
Он нахмурился. Номер был ему знаком — Марина, жена его менеджера по снабжению, Андрея Швецова. Хорошая женщина, скромная, приходила подписывать бумаги.
Воронов прочитал текст. Его лицо, обычно собранное, дрогнуло.
— Совещание окончено, — рявкнул он, резко вставая.
— Но Андрей Викторович, мы же смету не… — начал было главбух.
— Все вон!
Он вылетел из кабинета. На ходу набрал Кравцова. «Абонент недоступен».
— Ах ты ж негодяй, — процедил Воронов.
Он набрал начальника охраны:
— Быстро пробей мне, где сейчас находится телефон Швецова. И машину к подъезду. Сам поеду.
Через две минуты пришло сообщение с геолокацией. Швецов был вовсе не на объекте. Точка светилась в районе загородного оздоровительного комплекса «Лагуна».
Воронов сжал челюсти так, что заходили желваки.
Он гнал свой внедорожник, опережая поток. До адреса Швецовых было минут пятнадцать. У него самого пять лет назад не стало жены — ушла из жизни из-за приступа сердца. Он помнил это чувство бессилия, когда помощь не приходит вовремя.
Воронов взлетел на третий этаж. Подергал ручку — заперто. Из-за двери слышался слабый голос.
Он не стал ждать службу спасения. Отошел к стене и с разбегу навалился на дверь. Замок хрустнул, но выдержал. Второй натиск сломал замок.
Марина лежала в коридоре, свернувшись.
— Марина!
Она приоткрыла глаза, мутно посмотрела на него:
— Андрей Викторович? А где… Андрей?
— Я за него. Держись.
Он подхватил её на руки.
В машине он гнал так, что встречные шарахались к обочине. Марина тяжело дышала на заднем сиденье.
— Потерпи, сейчас, — приговаривал суровый директор, глядя в зеркало заднего вида. — Уже подъезжаем.
В медицинском центре их встретили специалисты с каталкой — Воронов успел позвонить главному врачу.
— Вы муж? — крикнула медсестра.
— Я отец, — рыкнул Воронов. — Головой отвечаете за неё и детей.
Он остался в коридоре. Ходил из угла в угол, мерил шагами кафель. Через три часа вышел врач, снимая маску.
— Ну, выдыхайте. Два парня. Понадобилось серьезное вмешательство, но успели. Вес небольшой, полежат под наблюдением, но дышат сами. Мать слабая, но всё будет хорошо.
Воронов прислонился лбом к холодному стеклу окна.
— Спасибо.
Он достал телефон. Набрал Швецова еще раз. Тот наконец взял трубку. Голос был как после крепких напитков, на фоне играла музыка и женский смех.
— Алло, шеф? Вы звонили? Я тут на объекте, связь плохая…
— На объекте, говоришь? — голос Воронова был тихим и грозным. — В «Лагуне» теперь бетон отгружают?
Пауза.
— Андрей Викторович, я…
— Ты уволен, Швецов. Без рекомендаций. Чтобы завтра духу твоего в городе не было. И надейся, чтобы твоя жена тебя простила. Хотя я бы на её месте тебя сурово наказал.
Марина пришла в себя только на следующие сутки. Палата была отдельная, тихая. На тумбочке стояла бутылка минеральной воды и пакет с соком.
Дверь открылась. Вошел Воронов. В костюме, но без галстука, уставший.
— Как самочувствие?
— Андрей Викторович… — Марина попыталась сесть, но место медицинского вмешательства отозвалось ударом. — Спасибо вам. Мне так неудобно… Я перепутала контакты…
— Скажи спасибо случаю, что перепутала, — он сел на стул. — Марина, нам надо поговорить. Серьезно.
Он рассказал ей всё. Про звонок, про загородный комплекс, про увольнение. Говорил жестко.
— Он сейчас будет звонить, просить прощения. Квартира, я так понимаю, его?
— Его родителей, — прошептала Марина, глотая слезы. — Нам некуда идти. У меня только тетка в деревне далеко.
Воронов помолчал, барабаня пальцами по колену.
— Значит так. У меня дом большой стоит, два этажа. Я там только ночую. Есть гостевое крыло. Поживешь там с детьми, пока на ноги не встанешь. Мне помощница нужна, за домом следить, а чужих я не люблю. Считай это работой.
— Я не могу… с двумя маленькими… какая из меня работница?
— Справишься. Я помощницу найму в помощь. Это не благотворительность, Марина. Мне спокойнее, когда в доме жизнь есть.
Выписка прошла спокойно. Андрей пытался прорваться в учреждение, но охрана его не допустила. Он стоял под окнами, после крепких напитков, и что-то кричал.
Марина слушала это, стоя у окна палаты. Внутри у неё все выгорело. Осталось только безразличие.
Воронов забрал её сам. Молча погрузил вещи, укрепил детские кресла.
— Поехали домой, — просто сказал он.
Жизнь в доме Воронова потекла удивительно спокойно. Огромный коттедж ожил. Запахло детскими средствами и чистым бельем.
Андрей Викторович оказался вовсе не страшным. Вечерами, приезжая с работы, он неумело, но старательно брал на руки то одного, то другого малыша.
— Ну что, бойцы? — гудел он басом. — Растете?
Мальчишки, Пашка и Сашка, смотрели на него серьезными глазами.
Бывший муж исчез. Узнав, что Воронов закрыл ему пути во все фирмы региона, он уехал к матери. Деньги присылал крошечные, но Марине было все равно. Она вдруг поняла, что впервые за много лет чувствует себя под защитой.
Прошло два года.
Марина накрывала на стол в беседке. Было воскресенье, жаркий июль. Андрей Викторович готовил угощение на огне.
Мальчишки, носились по газону, пытаясь поймать крупное насекомое.
— Пап, смотри, жук! — закричал Сашка, тыча пальцем в воздух.
Марина замерла с тарелкой в руках. Воронов тоже застыл. Сашка назвал его папой впервые. До этого было просто по имени.
Воронов отложил дела, вытер руки полотенцем. Подошел к Сашке, подхватил его на руки, подбросил в воздух.
— Жук, говоришь? Это шмель. Он полезный.
Потом он посмотрел на Марину. В его взгляде не было той стали, которой все опасались. Там было тепло.
— Марин, — он подошел к столу. — Сядь.
Она опустилась на скамью.
— Я человек не романтичный, ты знаешь. И слова красивые говорить не умею. Но мальчишки… они правы. Не чужие они мне. И ты не чужая.
Он достал из кармана маленькую коробочку. Простую картонную.
— Мы с тобой уже два года как семья, по факту. Давай сделаем это официально. Усыновлю пацанов. Фамилию дам. Чтобы никто никогда не посмел сказать ничего плохого. Ты как?
Марина смотрела на него, и слезы катились по щекам. Не от тяжелого испытания, как тогда. От облегчения. От того, что опора, на которую она так хотела опереться, оказалась надежной.
— Я согласна, Андрей Викторович, — улыбнулась она сквозь слезы.
— Ну вот и договорились. И хватит называть меня официально, я же просил.
Вечером, уложив детей, они сидели на веранде. Чай в кружках остывал. Где-то далеко, в другом городе, бывший муж Андрей, наверное, употреблял дешевые крепкие напитки и жаловался приятелям на судьбу. А здесь, в доме, который стал родным, тихо сопели два курносых мальчишки, у которых теперь был настоящий отец.
Иногда ошибка в одной цифре или одной строчке контактов может изменить жизнь. Главное — не ошибиться в человеке.
