– А почему котлеты такие сухие? Ты хлеб в молоке вымачивала? Или опять просто воды плеснула в фарш? – Андрей брезгливо ковырнул вилкой поджаристую корочку, словно искал внутри не мясо, а какой-то подвох.
Марина застыла с полотенцем в руках. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, привычно сжалась тугая пружина, готовая вот-вот лопнуть. Она стояла у раковины, оттирая сковороду, и надеялась, что сегодняшний ужин пройдет спокойно. Надежда умерла, не успев родиться.
– Андрей, это говядина. Хорошая, постная говядина, которую я купила на рынке после работы. Я добавила туда лук, специи, яйцо. Они не сухие, они мясные, – стараясь говорить ровно, ответила она, не оборачиваясь.
– Вот именно, – назидательно поднял палец муж, прожевывая кусок. – Постная. А мама всегда добавляет кусочек свиного сала. И батон. Обязательно черствый батон, вымоченный в жирных сливках. Тогда котлеты тают во рту, они воздушные, сочные. А это… ну, подошва, Марин. Честное слово, подошва. Ты меня извини, конечно, но за пятнадцать лет брака можно было бы уже научиться готовить элементарные вещи.
Марина медленно положила губку, выключила воду и вытерла руки. Пятнадцать лет. Действительно. Пятнадцать лет она слышит этот бесконечный рефрен: «А вот мама…», «А у мамы…», «Мама бы сделала иначе». Сначала это были робкие замечания, потом советы, а в последние годы превратилось в откровенное, неприкрытое сравнение, в котором Марина всегда проигрывала со счетом ноль–десять.
Она повернулась к мужу. Андрей сидел за столом, всем своим видом выражая страдание гурмана, которому подали баланду. Рубашка на нем была идеально выглажена – Мариной. Скатерть была чистой – постиранной Мариной. Квартира сияла – убранная Мариной. Но все это не имело значения, потому что котлета была «не как у мамы».
– Знаешь, – тихо сказала она. – Если тебе так не нравится, можешь не есть. В холодильнике есть пельмени.
– Опять ты обижаешься, – Андрей закатил глаза и с шумом отложил вилку. – Я же тебе добра желаю. Я хочу, чтобы ты росла как хозяйка. Критика – это двигатель прогресса. Если я буду молчать и давиться, ты так и будешь думать, что это верх кулинарного искусства. Мама всегда говорит: «Правда горькая, но лечебная».
– Твоя мама, Галина Ивановна, – Марина сделала шаг к столу, – не работает уже тридцать лет. У нее весь день посвящен тому, чтобы вымачивать батоны в сливках, крутить три вида фарша и натирать полы мастикой. А я, Андрей, работаю главным бухгалтером. У меня сегодня был квартальный отчет. Я пришла домой в семь тридцать, а в восемь у тебя на столе горячий ужин. Может быть, ты хотя бы раз оценишь это, а не будешь искать отсутствие сала в котлете?
– Ой, началось, – махнул рукой муж. – «Я работаю, я устаю». Все работают. Мама тоже работала, когда я маленьким был, и ничего, успевала. У нас всегда было первое, второе и компот. И пироги по выходным. И рубашки накрахмаленные так, что стоять могли. Просто у нее руки золотые, и она семью любила, старалась. А ты все делаешь «на отвяжись», лишь бы галочку поставить. Нет в тебе, Марин, вот этой женской искры, домашнего тепла.
Слова упали в тишину кухни тяжело, как булыжники. «Нет женской искры». «На отвяжись». Марина смотрела на человека, с которым делила жизнь, и вдруг увидела его словно впервые. Не родного мужа, а капризного, стареющего мальчика, который так и не вырос из маминых штанишек, но почему-то требует королевского обслуживания от другой женщины.
Чаша терпения, которая наполнялась годами по капле – то неудачно сложенными носками, то «неправильным» борщом, то пылью, найденной белым платком на шкафу (да, было и такое, Андрей любил этот театральный жест), – переполнилась.
– Значит, я плохая хозяйка? – переспросила она, чувствуя странное спокойствие, словно буря уже прошла, оставив после себя ледяную пустыню.
– Ну, не плохая… – Андрей чуть сбавил обороты, заметив ее взгляд, но тут же снова оседлал любимого конька. – Скажем так, посредственная. Есть к чему стремиться. Вот мама в твои годы…
– Хватит, – Марина подняла руку, прерывая его. – Я больше не хочу слушать про маму. Я поняла. Я не дотягиваю. Я не могу обеспечить тебе тот уровень комфорта и гастрономического экстаза, к которому ты привык с детства. И знаешь что? Я, наверное, никогда не смогу. У меня нет на это ни сил, ни желания.
– И что ты предлагаешь? – усмехнулся Андрей. – Развод и девичья фамилия из-за котлет? Не смеши меня.
– Нет, не развод. Пока нет. Я предлагаю тебе эксперимент. Раз Галина Ивановна – это эталон, недостижимый идеал, то почему ты должен страдать здесь, с такой неумехой, как я? Это же несправедливо по отношению к тебе, такому тонко чувствующему и требовательному мужчине.
– Ты к чему клонишь? – он насторожился.
– К тому, Андрей, что тебе стоит пожить там, где тебя ценят, понимают и, главное, правильно кормят. У твоей мамы.
Андрей рассмеялся. Громко, заливисто.
– Ну ты даешь! Напугала ежа… Ты меня выгоняешь, что ли? Из моей собственной квартиры?
– Квартира, если ты помнишь, куплена в браке, но ипотеку закрывала я со своих премий, а первый взнос дали мои родители, – холодно напомнила Марина. – Но я не выгоняю. Я предлагаю тебе отпуск. Санаторно-курортное лечение в отеле «У мамы». Ты же сам говоришь, как там хорошо. Вот и поезжай. На месяц. Отдохнешь от моих сухих котлет, от неглаженных простыней. Наберешься сил. А я… я подумаю над своим поведением. Поучусь, может быть, батон в сливках вымачивать.
– Ты серьезно? – улыбка сползла с его лица.
– Абсолютно. Я устала, Андрей. Я смертельно устала соревноваться с призраком твоей мамы в нашем доме. Я хочу приходить домой и не бояться, что вилка лежит не под тем углом. Собирай вещи.
Андрей встал, грохнув стулом.
– Ах так? Ну хорошо! Отлично! Ты думаешь, я пропаду? Да я там как сыр в масле буду кататься! Мама будет счастлива! Она давно говорила, что ты меня не бережешь, что я похудел и осунулся. Вот и посмотришь, как я расцвету. А ты тут взвоешь одна. Лампочку вкрутить не сможешь, кран потечет – кого звать будешь?
– Мастера вызову, – пожала плечами Марина. – За деньги. Они, по крайней мере, мозг не выносят.
Сборы были демонстративными. Андрей швырял рубашки в чемодан, громко хлопал дверцами шкафа, бормотал про неблагодарность и женскую глупость. Марина сидела в гостиной с книгой, не видя текста, и слушала этот шум. Ей было страшно, но страх этот был где-то глубоко, а на поверхности плескалось удивительное, давно забытое чувство облегчения.
– Я ухожу! – провозгласил Андрей, стоя в прихожей с двумя чемоданами. – И не надейся, что я прибегу по первому звонку. Когда поймешь, кого потеряла, придется очень долго просить прощения.
– Ключи оставь на тумбочке, – сказала Марина, не вставая с кресла.
Дверь захлопнулась. Наступила тишина. Марина прислушалась к ней. Тишина не звенела, не давила. Она была мягкой, обволакивающей. Марина прошла на кухню, посмотрела на недоеденную котлету в тарелке мужа, взяла ее и выбросила в мусорное ведро. Потом достала из холодильника бутылку белого вина, налила себе бокал и впервые за много лет села ужинать тем, чем хотела – просто сыром с медом, не думая о том, что это «не еда для мужика».
Первая неделя прошла для Марины как в тумане блаженства. Никто не будил ее в выходной в восемь утра требованием завтрака. Никто не разбрасывал носки у дивана. Никто не переключал ее сериалы на новости или футбол. Она приходила с работы, принимала ванну столько, сколько хотела, и не слышала под дверью: «Ты там уснула? Мне в туалет надо!».
А вот у Андрея «райская жизнь» началась с сюрпризов.
Галина Ивановна встретила сына с распростертыми объятиями.
– Андрюша! Сыночек! Наконец-то! Выгнала, стерва такая? Я знала! Я всегда говорила, что она тебе не пара! Ну ничего, заходи, родной, мама тебя в обиду не даст, откормит, отогреет.
Первые два дня Андрей действительно наслаждался. На завтрак были блинчики с творогом (тесто тончайшее, кружевное), на обед – тот самый рубиновый борщ и котлеты с салом, на ужин – голубцы. Мама порхала вокруг, подкладывала лучшие кусочки, слушала его жалобы на жену-ехидну и поддакивала.
Но на третий день начались нюансы.
Андрей, привыкший за годы брака к определенной свободе, решил в субботу подольше поспать. В девять утра дверь в его комнату (бывшую детскую, где ничего не изменилось со времен его школы) распахнулась.
– Андрюша, вставай! Завтрак стынет! Кто ж так долго спит? Всю жизнь проспишь! – Галина Ивановна раздернула шторы, пуская в комнату яркое солнце.
– Мам, ну выходной же… Дай поспать, – простонал Андрей, накрываясь с головой.
– Никаких «поспать»! Режим – это основа здоровья. Я сырники сделала, пока горячие надо есть. И вообще, нам сегодня надо на антресолях разобрать, мужская рука нужна.
Андрей с трудом сполз с кровати. Сырники были вкусными, спору нет. Но после завтрака началась «культурная программа».
– Так, сынок, вот старые журналы, надо перебрать. Это на дачу, это в макулатуру. А потом пойдем в магазин, мне картошка нужна, пять килограмм, я одна не донесу.
– Мам, у меня спина…
– У всех спина! Движение – жизнь. Ты посмотри на себя, живот отрастил. Это все Марина твоя, кормила полуфабрикатами. Ничего, мы тебя в форму приведем.
Вечером Андрей хотел посмотреть боевик по телевизору.
– Андрюша, сделай тише! У меня мигрень! – крикнула из кухни мама. – И вообще, что за гадость ты смотришь? Там одни убийства. Включи «Давай поженимся» или концерт.
– Мам, я хочу кино посмотреть! – возмутился Андрей.
– В своем доме будешь командовать, а здесь я хозяйка! – отрезала Галина Ивановна. – Имей уважение к матери. Я тебя вырастила, ночей не спала.
Андрей скрипнул зубами и выключил телевизор. Он ушел в свою комнату и достал телефон. Хотелось позвонить Марине, спросить, как она там, но гордость не позволяла. «Она, небось, там локти кусает, плачет», – успокаивал он себя.
Вторая неделя оказалась еще сложнее. Выяснилось, что мама не только вкусно готовит, но и тотально контролирует.
– Куда ты пошел? – спросила она, когда Андрей во вторник вечером собрался встретиться с друзьями в баре.
– С ребятами посидеть, пива попить.
– Никакого пива! Среда – рабочий день. И вообще, алкоголь вреден. В десять чтобы был дома. Я дверь запираю на цепочку, не буду же я подскакивать среди ночи, чтобы тебя впускать.
– Мама, мне сорок два года! – взвыл Андрей. – Я взрослый мужик!
– Для меня ты всегда ребенок. И пока ты живешь под моей крышей, будешь соблюдать мои правила. Я не потерплю пьянства и разгула. Твоя жена, может, и позволяла тебе шляться, поэтому семья и развалилась, а я за нравственность!
Андрей остался дома. Сидел в комнате, слушал, как мама громко разговаривает по телефону с подругой, обсуждая его, Андрея, неудавшийся брак и «беспутную» невестку.
– Да, Людочка, вернулся. Худой, бледный, нервный. Ну конечно, она его довела! Ни постирать, ни приготовить. Запустила мужика. Ну ничего, я его выхожу…
Андрею стало не по себе. Он вдруг вспомнил, что Марина никогда не запрещала ему встречи с друзьями. Наоборот, говорила: «Иди, развейся, только не напивайся сильно». Она никогда не будила его в выходные, если не было срочных дел. Она готовила то, что он просил, пусть и без «маминых секретов», но это была еда, приготовленная с заботой, а не с назиданием.
Еда, кстати, тоже стала проблемой. Мамина кухня была, безусловно, вкусной, но невероятно жирной. Все жарилось на сале, поливалось майонезом, тонуло в масле. Желудок Андрея, привыкший к более легкой пище Марины (запеченное, тушеное, много овощей), начал бунтовать. Появилась изжога, тяжесть.
– Мам, может, просто курицу отварим? Без поджарки? – робко попросил он в среду.
– Ты что, заболел? – испугалась Галина Ивановна. – Отварная курица – это больничная еда. Мужику нужны калории! Ешь давай гуляш, я туда смальца добавила для навара.
К концу третьей недели Андрей был на грани нервного срыва. Он понял страшную вещь: любить маму и ее котлеты лучше на расстоянии. Жить с идеалом оказалось невыносимо. Идеал требовал полного подчинения, отчета за каждый шаг и бесконечной благодарности.
А Марина в это время расцвела. Она записалась на йогу, на которую вечно не хватало времени. Встретилась с подругами в кафе. Сделала перестановку в спальне, убрав громоздкое кресло, которое нравилось Андрею, но собирало пыль. Она вдруг поняла, что быть одной – это не страшно. Это спокойно.
Звонок в дверь раздался в пятницу вечером. Марина ждала курьера с новой книжной полкой, поэтому открыла не спрашивая.
На пороге стоял Андрей. С чемоданами. Вид у него был помятый, под глазами залегли круги, а в руках он сжимал букет каких-то грустных, поникших хризантем.
– Привет, – буркнул он, не решаясь войти.
Марина прислонилась к косяку, скрестив руки на груди.
– Привет. Ты что-то забыл?
– Марин… Давай поговорим.
– Мы вроде все обсудили. Месяц еще не прошел. Как там отпуск? Набрался сил? Мама хорошо кормит?
Андрей дернул щекой.
– Марин, хватит издеваться. Я домой хочу.
– А это не твой дом, Андрей. Твой дом там, где идеал. Где котлеты с салом и накрахмаленные простыни. Я же не соответствую. Я же посредственность. Зачем тебе возвращаться в этот кулинарный ад?
Андрей поставил чемоданы на пол и тяжело вздохнул.
– Прости меня. Я был идиотом. Правда. Я… я не ценил того, что у нас было.
– Не ценил, – согласилась Марина. – А что изменилось? Мама выгнала?
– Нет. Я сам сбежал. Марин, это невозможно! – его прорвало. – Она контролирует каждый вдох! Она не дает мне смотреть телевизор! Она кормит меня одним жиром, у меня изжога не проходит! Она критикует даже то, как я зубы чищу! Я понял… я понял, что ты святая женщина, раз терпела мои сравнения. Ты готовишь нормально. Отлично ты готовишь! Я мечтал о твоем борще последнюю неделю. Просто постном борще, без всякого сала!
Марина смотрела на мужа и видела, что он не врет. Он действительно выглядел измученным. «Материнская любовь» катком проехалась по его привычкам взрослого человека.
– Значит, котлеты мои теперь съедобные? – усмехнулась она.
– Самые лучшие! Марин, пусти домой. Я клянусь, больше ни слова про маму. Никогда. Я понял разницу между «в гости» и «жить». Я понял, что ты для меня делала. Я просто привык и… зажрался.
Он шагнул вперед, пытаясь ее обнять, но Марина выставила руку.
– Подожди. Извинения – это хорошо. Осознание – еще лучше. Но просто так вернуться на старые рельсы не получится. Я не хочу, чтобы через месяц ты забыл этот урок и снова начал искать пыль под диваном.
– Я не буду! – горячо заверил Андрей. – Честное слово!
– Слова – это ветер. Давай договоримся так. Ты возвращаешься, но с испытательным сроком. Три месяца. За это время – никаких сравнений. Если тебе что-то не нравится в еде – встаешь к плите и готовишь сам. Молча. Не нравится, как поглажено – берешь утюг и гладишь. Я не прислуга и не замена твоей маме. Я твой партнер. Мы оба работаем, оба устаем. Значит, быт делим поровну. Или хотя бы уважаем труд другого.
Андрей яростно закивал.
– Согласен! На все согласен. Готовить сам буду по выходным. Я умею, я вспомню. Плов сделаю. Только пусти.
– И еще, – добавила Марина. – Раз в неделю ты звонишь маме и говоришь ей, какая у тебя замечательная жена. Чтобы она тоже знала, что здесь не каторга, а семья.
– Это будет сложно, – поморщился Андрей. – Она же уверена, что спасает меня.
– Это твои проблемы, Андрей. Ты кашу заварил, тебе и расхлебывать. Ты позволил ей думать обо мне плохо, тебе и исправлять репутацию.
Андрей посмотрел на жену с уважением, которого раньше в его взгляде не было. Она изменилась. Или он просто раньше не хотел замечать этот стальной стержень внутри нее?
– Хорошо. Я все сделаю. Марин, я люблю тебя. Правда. Я только сейчас понял, как мне с тобой повезло.
Марина вздохнула и отошла в сторону, освобождая проход.
– Заходи. Но помни: чемоданы я разбирать не буду. И ужин не готов. Хочешь есть – в холодильнике яйца и помидоры. Яичницу сумеешь пожарить?
– Сумею! – Андрей подхватил чемоданы и влетел в квартиру, как на крыльях. – С помидорами! Супер! Самая лучшая еда!
Вечером они сидели на кухне. Андрей с аппетитом уплетал обычную яичницу, которую сам же и приготовил (немного пересолил, но мужественно не подал виду), и рассказывал о маминых порядках, уже смеясь над собой.
– Представляешь, она заставила меня надеть шапку, когда я пошел мусор выносить! В плюс пятнадцать! Сказала: «Менингит не дремлет!».
Марина улыбалась. Она видела, что муж действительно получил хорошую прививку от инфантилизма. Галина Ивановна, сама того не ведая, спасла их брак, показав сыну демо-версию «идеальной жизни», от которой хотелось бежать на край света.
В выходные Андрей сам пропылесосил квартиру. Молча. Без комментариев про то, что «мама пылесосит тщательнее, в два прохода». А когда Марина приготовила на обед суп, он съел две тарелки и сказал:
– Очень вкусно. Спасибо, родная.
Через месяц Галина Ивановна позвонила Марине.
– Ну что, наигралась, вертихвостка? – язвительно спросила свекровь. – Принял тебя обратно мой дурачок?
– Это я его приняла, Галина Ивановна, – спокойно ответила Марина. – И, кстати, он вам привет передает. Говорит, что скучает, но дома ему лучше. У нас тут демократия, а не тоталитарный режим.
Свекровь бросила трубку. Но Марина знала, что та еще перезвонит. Ведь несмотря ни на что, Андрей – ее сын. Но теперь между их семьей и влиянием свекрови стояла надежная стена, выстроенная из взаимного уважения и горького опыта, полученного Андреем в «раю».
Жизнь постепенно вошла в колею. Андрей сдержал слово: он перестал сравнивать. Иногда, конечно, у него срывалось с языка привычное «а вот…», но он тут же осекался, ловя взгляд жены, и переводил тему. Он стал больше ценить уют, который создавала Марина, поняв, что за этим стоит труд, а не магия. А Марина поняла, что иногда, чтобы сохранить семью, нужно не терпеть и сглаживать углы, а жестко обозначить границы и дать человеку возможность сравнить. Ведь все познается в сравнении, и не всегда это сравнение оказывается в пользу «идеального прошлого».
