– Значит так, Лен, я всё решил. С этого месяца свою зарплату я в общак больше не кладу. Маме машина нужна, её старая развалюха совсем рассыпается, она вчера в сервисе опять кучу денег оставила. Ей на дачу ездить надо, продукты возить, а у неё коленки больные. Так что еда, коммуналка и ипотека — это теперь на тебе. Ты же у нас женщина экономная, выкрутишься как-нибудь.
Я продолжала вытирать кухонный стол, но тряпка теперь не просто скользила по поверхности, а со скрипом вгрызалась в столешницу. Я терла одно и то же пятно так яростно, будто надеялась протереть дыру прямо в преисподнюю, куда в этот момент очень хотелось отправить своего благоверного.
– Маме машина? – я медленно выдохнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Серёж, а ничего, что у нас ипотека на двадцать лет и Сашка в этом году в школу идет? Подготовка, форма, учебники… Ты вообще в курсе, сколько сейчас стоят нормальные продукты, если не одними макаронами питаться?
– Ой, ну не начинай, – Сергей отмахнулся и потянулся к тарелке с печеньем, которое я купила утром. – Вечно ты драму устраиваешь. Мама — это святое. Она меня одна растила, я обязан ей помочь. А ты работаешь, премию вон получила в прошлом месяце. Короче, Лен, не будь меркантильной. Мы же семья.
Я посмотрела на его довольное лицо. Семья, значит. Слово-то какое красивое. Только вот в этой «семье» последнее время правила игры устанавливал исключительно Серёга, причем всегда в свою пользу.
Вечер в нашей однушке в спальном районе обычно проходил по стандартному сценарию. Шум телевизора, где вечно кто-то спорил или стрелял, запах жареной картошки — Серёжин любимый — и мои попытки одновременно проверить уроки у Сашки и запустить стиральную машину. В этот раз к привычным звукам добавилось мерное чавканье мужа. Он доедал последнюю овсяную печенюшку, даже не спросив, не хотел ли её кто-то еще.
– Слушай, Серёж, – я бросила тряпку в раковину. – Если ты не вкладываешься в бюджет, то и расходы у нас будут… раздельные. Ты копишь маме на машину, а я со своей зарплаты содержу себя и сына.
– В смысле? – он даже жевать перестал. – Ты что, предлагаешь мне на хлебе и воде сидеть?
– Нет, почему же. Купишь себе всё, что захочешь. Со своей зарплаты. С той самой, которую ты теперь маме откладываешь.
– Лен, ты не неси чепухи, – он нахмурился, и его лицо стало по-бычьи упрямым. – Ты жена или кто? Твоя обязанность — мужа кормить. Я же не прошу тебя мне икру покупать. Свари супчика, котлеток нажарь, как обычно. Делов-то.
– Котлетки, Серёж, делаются из мяса. А мясо стоит денег. Тех самых денег, которых в нашем общем бюджете теперь на тридцать тысяч меньше. Так что котлетки теперь только для тех, кто за них платит.
Я развернулась и ушла в комнату к сыну. Сашка сидел над раскраской, высунув язык от усердия. Сашок, Сашуля мой… Ради него я и терпела этот цирк так долго. Думала, ребенку нужен отец. Но глядя на то, как этот «отец» спокойно перекладывает все финансовые проблемы на мои плечи ради каприза свекрови, я почувствовала, что внутри что-то окончательно перегорело. Знаете, так бывает: долго-долго тлеет, а потом — раз, и только холодная зола.
На следующее утро я не стала готовить привычную яичницу с беконом на двоих. Сварила овсянку себе и Сашке, добавила туда ягод. Сергей выполз на кухню, потирая заспанные глаза.
– А где мой завтрак? – он уставился на пустую сковородку.
– В магазине, Сереженька. На полке. На той самой, за которую я не платила твоими деньгами, – я спокойно пила кофе, глядя в окно на серые многоэтажки.
– Ты серьезно? – он даже голос повысил. – Ты из-за денег решила меня голодом морить? Ну и стерва ты, Лена. Ладно, на работе перекушу.
Он ушел, громко хлопнув дверью. А я села и начала считать. Ипотека — двадцать пять тысяч. Коммуналка — семь. Садик, кружки, еда… Если я уберу из рациона Серёжин аппетит (а ел он как не в себя, трижды в день и обязательно с мясом), то у меня даже останется немного на новые сапоги. Блин, я сапоги себе два года не покупала! Всё Серёже на запчасти для его старой машины, то Серёже на новый телефон, то маме его, Антонине Петровне, на зубы.
Антонина Петровна — это вообще отдельная песня. Женщина с лицом невинного младенца и хваткой бультерьера. Она звонила Сереженьке трижды в день.
– Сыночка, а что это вы Лене пальто купили? У неё же старое еще хорошее. А мне вот на курорт хочется, спина болит.
И Серёжа, мой добрый Серёжа, послушно нес ей деньги, выкраивая их из нашего куцего бюджета.
Прошла неделя. Я готовила только на двоих. В холодильнике появилась «моя» полка, где лежали йогурты, фрукты и запеченная курица для нас с Сашкой. Сергей сначала психовал, пытался брать еду без спроса.
– Слышь, Лен, это что, засада такая? – он тряс полупустой пачкой сосисок. – Ты почему только три купила?
– Потому что две Саше и одна мне. Тебе в этом списке места нет, Серег. Ты же копишь. Вот и наслаждайся процессом накопления.
– Да ты… ты просто ненормальная! – орал он, брызгая слюной. – Родная мать в шоке будет, когда узнает, как ты над мужем издеваешься!
– Звони, жалуйся, – я даже бровью не повела. – Может, она тебе судочки с едой передаст. Заодно и машину обмоете.
Честно говоря, было тяжело. Жить в одной квартире с человеком, который смотрит на тебя как на врага народа, — то еще удовольствие. В воздухе постоянно висело напряжение, густое и липкое. Шум телевизора стал невыносимым, я просто уходила с сыном гулять в парк, лишь бы не слышать этого вечного бубнежа про политику и футбол.
Точка кипения наступила в пятницу. Я пришла с работы уставшая, мечтая только о душе и чашке чая. Захожу на кухню — а там погром. Сергей решил «похозяйничать». В раковине гора посуды, на полу пятна от соуса, а мой заветный контейнер с домашним пловом, который я готовила два часа, пуст.
– О, пришла? – Сергей сидел за столом, ковыряя в зубах спичкой. – Слушай, плов у тебя в этот раз суховат получился. И вообще, Лен, кончай этот цирк. Мама сказала, что ты просто бесишься, потому что она теперь на колесах будет, а ты пешком ходишь. Зависть — плохое чувство.
Я молча подошла к столу. Взяла его пустую тарелку и медленно вылила в неё остатки холодного чая из своей кружки.
– Что ты делаешь? – он подпрыгнул на стуле.
– Увлажняю твой рацион, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Значит, Антонина Петровна считает, что я завидую? Прекрасно.
Я пошла в коридор, достала свою сумку и начала искать чек. Утром я заходила в банк — нужно было выписку взять для сада. И там, в приложении, я случайно увидела одну странную операцию. Наш общий накопительный счет, который мы открывали на «черный день» и на который я каждый месяц откладывала по пять-десять тысяч со своих подработок, был пуст. Ровно ноль.
– Серёж, а где сто пятьдесят тысяч с нашего счета? – я спросила это тихо, почти шепотом.
Он замер в дверях кухни. Его глаза забегали, он начал судорожно поправлять футболку.
– Ну… я это… Маме не хватало на ту модель, которую она хотела. Я подумал, что это же общие деньги, а мама обещала нас подвозить иногда…
В этот момент я поняла, что всё. Финиш. Человек украл деньги, которые откладывались на операцию моей маме (у неё зрение падает, я ему сто раз об этом говорила!) и на школу ребенку, чтобы купить Антонине Петровне иномарку поновее.
– Понятно, – я медленно выдохнула. – Короче, слушай меня внимательно, Игорь… ой, Серёжа. У тебя есть ровно полчаса, чтобы собрать свои шмотки.
– Чего? – он округлил глаза. – Ты что, меня из квартиры выгоняешь? Из моей квартиры?
– Квартира оформлена на меня, первоначальный взнос был с наследства моей бабушки, – я говорила это, уже вытаскивая его чемодан из шкафа. – Ты здесь только прописан. И я завтра же подаю на развод и на выписку.
– Да ты не посмеешь! Ты без меня пропадешь! Кто тебе полку прибьет? Кто замок починит?
Я не ответила. Я просто начала швырять его вещи в чемодан. Рубашки, носки, ту самую дурацкую футболку с надписью «Царь», которую ему мама подарила.
– Уходи, Серёга. К маме. В новую машину. Можешь там даже спать, если она тебя в квартиру не пустит.
Он орал. Он пытался вырвать у меня чемодан, хватал за руки. Но я в этот момент была как танк. Я просто выталкивала его к двери. В прихожей он запнулся о Сашкины кроссовки и едва не упал.
– Ты еще приползешь! – крикнул он, когда я захлопнула дверь перед его носом. – Сама будешь умолять вернуть всё как было! Кому ты нужна с прицепом!
Я закрыла дверь на оба замка. Повернула защелку. И просто прислонилась лбом к холодному металлу. Внутри была тишина. Ни слез, ни истерики. Только глубокое, почти физическое чувство облегчения.
Сашка выглянул из комнаты.
– Мам, а папа ушел?
– Да, Сашуль. Папа поехал маме помогать. Надолго.
– А мы теперь будем пловом ужинать?
– Будем, малыш. Я сейчас новый приготовлю. Еще вкуснее.
Конечно, ночь была тяжелой. Я сидела на кухне, пила остывший чай и считала. Ипотека теперь полностью на мне. Это двадцать пять тысяч из моих сорока пяти. Остается двадцать. На них надо жить, кормить ребенка, платить за свет. Будет трудно? Да не то слово. Блин, я даже не знаю, как я выкручусь в следующем месяце, когда придет счет за отопление.
Но знаете что? Я сидела в тишине. Никто не орал из-за футбола. Никто не попрекал меня каждой купленной сосиской. В холодильнике лежала еда только для нас с сыном. И эта еда была честно заработанной.
Завтра я пойду к юристу. Нужно узнать, как быстрее оформить развод и подать на алименты — хотя какие там алименты с его официальной минималки, смех один. Но ничего. Я возьму еще одну подработку, я умею верстать сайты, давно забросила это дело из-за Серёжиных претензий, мол, «ты вечно в компьютере, а муж не кормлен». Теперь буду в компьютере. И муж будет кормлен — только другой, у своей мамочки.
Я зашла в спальню. На его половине кровати всё еще лежал запах его одеколона. Я сорвала постельное белье, скомкала его и засунула в стиралку. Запустила режим на 90 градусов. Пусть всё вымоется. И запах, и воспоминания об этом человеке, который считал, что машина для мамы важнее, чем будущее собственного сына.
Утром я проснулась от солнца, которое заливало кухню. Сашка уже вовсю возился с конструктором.
– Мам, а мы пойдем сегодня в зоопарк? Ты обещала.
– Пойдем, котенок. Обязательно пойдем.
Я варила кашу и думала о том, что жизнь, в общем-то, продолжается. Да, теперь я «разведенка с прицепом», как любил выражаться Серёга. Да, впереди суды, дележка этого несчастного дивана и шкафа. Но у меня есть главное — спокойствие. Я больше не должна ни перед кем оправдываться за то, что я хочу купить себе сапоги или ребенку новые краски.
Антонина Петровна звонила уже раз десять. Я не беру трубку. Пусть общаются с сыном. У них теперь много общего — целая новая машина. Интересно, она позволит ему сидеть на переднем сиденье или он так и будет на заднем, как верный паж?
Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Я набрала номер мастера — нужно сменить замки сегодня же. Не хочу, чтобы у него был доступ в мой дом. Мой маленький, тесный, но наконец-то свободный мир.
Ипотека никуда не делась, долги тоже. Но страха нет. Есть только ясная, холодная уверенность в том, что я справлюсь. Женщины вообще народ живучий, особенно когда их доводят до точки. Мы как те фиалки на подоконнике: нас можно не поливать, переставлять в тень, но мы всё равно пробиваемся и цветем. назло всем Серёжам и их мамам.
А как бы вы поступили на месте героини?
