Конец лета пахнет пылью, асфальтом, остывающим за день, и сладковатой грустью. Вокзал — отдельная вселенная, где все всегда куда-то спешат и где легко потеряться, даже если ты просто стоишь на месте. Я стояла, сжимая в руках чемодан, билет в Карловы Вары и тихую, почти оцепеневшую надежду. Бегство. Всего две недели, но они казались просветом в сплошной бетонной стене последнего года.
Сергей подошел неожиданно. Я вздрогнула, почувствовав его руку на своем плече. Он улыбался — той ровной, приглаженной улыбкой, которую я научилась читать как угрозу.
«Ты готова? Поезд через сорок минут».
Я кивнула, не в силах говорить. Он осмотрел меня с ног до головы, взгляд задержался на моих слегка дрожащих пальцах.
«Подожди тут, — сказал он, не выпуская моего плеча. — Куплю тебе кофе. Выпей, дорогая, успокойся. Ты вся на нервах».
Он ушел в сторону ларька, и на секунду я подумала — а что, если сейчас развернуться и просто бежать? Куда угодно. В толпу, в шум, в неизвестность. Но ноги будто вросли в грязный вокзальный пол. Мой паспорт и почти все деньги были у него. И эта привычная, вызубренная до автоматизма покорность.
Он вернулся с двумя картонными стаканчиками. В моем, как всегда, без сахара и с пенкой. Поднес его к моим губам.
«Пей, пока горячий».
Я сделала маленький глоток. Кофе был горьким, с каким-то странным, травянистым привкусом.
«Спасибо, — прошептала я.
Ничего, любимая. Хорошо отдохни. Позвони, как приедешь».
Он поцеловал меня в лоб, и по его спине, удаляющейся в толпу, я смотрела, пока он не растворился. Потом подняла стакан, допила кофе до дна. На дне осталась густая, неприятный осадок. Закружилась голова. «От нервов», — подумала я. В глазах поплыли темные пятна, звуки вокзала стали доноситься как из-под воды. Я с трудом дошла до своего поезда, нашла купе. Помню, как упала на полку, уткнувшись лицом в шершавое, пахнущее чужой жизнью одеяло. Больше — ничего.
Я очнулась от резкого толчка на стыке рельсов. В висках стучало, мир качался, как в плохо проявленной фотографии. Я лежала на верхней полке, и сквозь занавеску бил яркий, уже явно полуденный свет. Мы ехали. Но что-то было не так. Очень не так.
Я соскользнула вниз, едва не упав от слабости. За окном мелькали не чешские леса и ухоженные поля, а бескрайняя, чуть пожухлая уже русская равнина, редкие перелески, далекие деревеньки с покосившимися избами. Сердце упало куда-то в пятки.
В купе, кроме меня, был еще один человек. Молодой парень, лет тридцати, в темных джинсах и простой футболке, смотрел в окно. Услышав мое движение, он обернулся. Увидев мое, должно быть, перекошенное ужасом лицо, он сначала широко раскрыл глаза, а потом — заулыбался. Улыбка у него была какая-то… солнечная. Искренняя. Такая, что на мгновение я забыла о панике.
«О, ты живая! — воскликнул он. — Я уж думал, ты проспишь до самого Воронежа».
«Где… Куда мы едем?» — выдохнула я, цепляясь за спинку нижней полки.
«На юг. Ростов-на-Дону, если точнее. А ты куда?»
«Я… я должна быть в Карловых Варах», — произнесла я, и голос мой предательски задрожал. Слезы подступили к глазам. Все. Конец. Он нашел способ. Он всегда находит способ.
Парень перестал улыбаться. Взгляд стал внимательным, очень острым.
«Подожди… Стоп. Марьяна? Марьяна Соколова?»
Я онемела. Откуда? Я уставилась на него. Правильные черты лица, короткие темные волосы, серые, внимательные глаза. И эта улыбка… Что-то знакомое, очень давнее, из другого мира.
«Ты меня не помнишь? — Он снова улыбнулся, но уже мягче. — Это я, Алексей. Леха. Мы в одной школе учились, с первого по девятый. Сидели за одной партой полгода, пока тебя не пересадили».
Обрывки памяти поплыли перед глазами. Да… Леха. Заводила, душа компании, вечно что-то придумывающий, защищавший меня от насмешек, когда я, тощая и застенчивая, пришла в новый класс. Потом он ушел после девятого в колледж, и мы потерялись. Прошло больше пятнадцати лет.
«Леха… — прошептала я. — Боже…»
«Вот это да, — потряс он головой. — Какие встречи бывают. Но что с тобой, Марьяна? Ты выглядишь…» Он не договорил, но я поняла. Я выглядела как после бомбежки.
И тут меня накрыло. Волна страха, беспомощности, отчаяния. Все, что я держала в себе месяцами, вырвалось наружу. Я села на полку, обхватила голову руками и сквозь рыдания выпалила всю историю. О Сергее. О том, как все начиналось как сказка, а превратилось в тюрьму. О контроле, о психологических играх, о легких, «случайных» толчках и синяках, которые «сама набила». О том, как он постепенно отрезал меня от всех: от друзей, от работы, от семьи. Как убедил переоформить на него мою квартиру, купленную еще до свадьбы на деньги родителей — «для удобства, для общей семьи». О том, как я наконец-то нашла в себе силы и тайком купила билет в санаторий, чтобы просто отдышаться и подумать. И о кофе на вокзале.
Алексей слушал, не перебивая. Его лицо стало каменным. Только в уголках губ дрогнула какая-то опасная складка.
«Он тебя опоил, — тихо сказал он, когда я умолкла. — Подсыпал что-то в кофе. Посадил в не тот поезд, чтобы ты уехала бог знает куда, исчезла, пока он, наверное, готовит какие-то «документы». Классика».
Он достал телефон.
«Что ты делаешь?»
«Вызываю скорую. Следующая остановка через полчаса. Тебя нужно обследовать. Неизвестно, что он тебе дал и в какой дозе».
Я хотела возразить, что все нормально, что просто отойду, но мир снова поплыл перед глазами. Я покорно кивнула.
На маленькой, почти безлюдной станции «Разъезд 147 км» нас уже ждала «скорая». Алексей, не спрашивая, собрал мои вещи (мой чемодан, оказалось, тоже был в купе) и твердой рукой помог мне выйти. Он говорил с фельдшерами спокойно и веско, как человек, привыкший, что его слушают. «Подозрение на отравление психотропными веществами. Возможна попытка криминального воздействия с целью похищения или причинения вреда».
Меня забрали. Помню размытые лица врачей, укол, долгий сон. Очнулась я уже в чистой палате районной больницы. В голове была ясная, звенящая пустота. А у окна, в кресле, сидел Алексей, листая что-то на планшете.
«Привет, — сказал он, заметив мое движение. — Чувствуешь себя лучше?»
«Как… долго?»
«Двое суток. Ты отходила. В твоей крови нашли следы сильнодействующего транквилизатора. В такой дозе он мог вызвать длительную амнезию и полную дезориентацию. Хорошо, что ты очнулась раньше».
Я закрыла глаза. Значит, так. Он хотел, чтобы я просто потерялась. Сошла с ума где-то в дороге. Исчезла.
«Что мне теперь делать?» — спросила я у потолка, не ожидая ответа.
«Выздоравливать, — просто сказал Алексей. — А потом — возвращать то, что твое».
Он не оставил меня. Казалось, он взял на себя всю ответственность за мою сломанную жизнь. Он навещал меня каждый день, привозил фрукты, книги, простую, удобную одежду. Говорил со мной — не как с жертвой, а как со старым другом, который просто оказался в сложной ситуации. Он рассказал, что стал юристом, работает в сфере гражданского и семейного права, живет с родителями и младшей сестрой в своем доме в пригороде Ростова.
«Когда выпишешься, — сказал он как-то раз, — поедешь ко мне. Места много. Мама только обрадуется, ей нравится, когда в доме полно народу».
Я хотела отказаться, поблагодарить, сказать, что неудобно, что я уже и так слишком многим обязана. Но куда мне было идти? Обратно, в ту квартиру, которая теперь юридически принадлежала Сергею? К нему? У меня не было денег даже на гостиницу. И был дикий, животный страх.
«Хорошо, — кивнула я. — Спасибо».
Его семья оказалась именно такой, как он описывал — шумной, теплой, бесхитростно доброй. Его мама, Татьяна Ивановна, женщина с мягкими руками и мудрыми глазами, обняла меня на пороге, как дочь. Отец, Николай Петрович, молча пожал руку и унес чемодан наверх. Сестра Катя, студентка-дизайнер, тут же принялась показывать мне свою комнату и обсуждать, как мы обустроим мою временную «берлогу» в гостевой.
Я жила. Не существовала в ожидании очередного удара, а просто жила. Помогала на кухне, работала в саду, пила вечерний чай на террасе под смех Кати и споры Алексея с отцом о политике. Постепенно страх начал отступать, уступая место усталости, а потом — тихой, осторожной надежде.
Алексей тем временем работал. Он попросил у меня все документы, какие были, расспросил до мельчайших деталей историю с квартирой, переездами, счетами. Он связался со старыми знакомыми из моего прошлого, которые с удивлением узнали, что я «вернулась», нашел коллег по моей бывшей работе. Он строил дело. Методично, как крепость.
Однажды вечером он пришел ко мне в комнату с папкой в руках.
«Все, — сказал он. — Готово. У нас есть достаточно доказательств давления, шантажа и мошенничества при переоформлении имущества. Есть свидетели, готовые подтвердить твое состояние в последний год. Есть медицинское заключение об отравлении. И есть ты. Живая и здоровая».
Он сел напротив и объяснил план. Иск о признании сделки недействительной. Одновременно — заявление в полицию о покушении на причинение вреда здоровью. Он уже нашел адвокатов в моем родном городе, которые будут вести дело на месте.
«Это будет непросто, — предупредил он. — Он будет сопротивляться, давить, пытаться тебя запугать. Но ты не одна, Марьяна. Мы с тобой».
«Почему? — спросила я внезапно. — Почему ты все это делаешь для меня? Мы же… мы же просто дети были».
Он задумался, глядя в окно на темнеющий сад.
«Помнишь, в шестом классе, когда Петька Крутов облил твой учебник клеем?»
Я смущенно улыбнулась: «Кажется, да…»
«Ты тогда не заплакала, даже не побежала жаловаться. Ты взяла этот липкий учебник, подошла к Петьке, посмотрела на него и сказала: «Жалко, что ты такой глупый». И пошла на место. А я тогда подумал — какая она крутая. И еще я подумал, что нужно обязательно дать Петьке в ухо, что я и сделал на перемене. Ты всегда была… правильной. Тихой, но с железным стержнем внутри. Несправедливо, когда таких ломают».
Я не знала, что сказать. Слезы снова подступили, но на этот раз — от облегчения.
Битва была долгой и грязной. Сергей, как и предсказывал Алексей, использовал все методы: от попыток вызвать на «примирение» до грязных слухов и угроз. Но он не учел главного — у меня появился бронежилет в виде семьи Алексея и его профессиональной хватки. Алексей координировал все на расстоянии, был моим щитом и стратегом. Он никогда не говорил «я сделаю», он говорил «мы сделаем».
И мы сделали.
Суд признал договор дарения квартиры недействительным, так как он был заключен под психологическим давлением и с целью мошеннического завладения имуществом. Полиция возбудила уголовное дело по факту отравления, и хотя доказать умысел было сложнее, сам факт расследования охладил пыл Сергея. Он подал на развод — я думаю, он уже просто хотел поскорее выйти из этой истории, которая оборачивалась против него самого.
В день, когда судебное решение вступило в силу, и я снова стала хозяйкой своей квартиры, мы сидели с Алексей на террасе. Был уже ноябрь, в саду лежал иней.
«Я не знаю, как отблагодарить тебя, Леха, — сказала я тихо. — Ты спас мне все. Жизнь, дом, веру в людей».
«Пустая квартира — не самый лучший трофей, — усмехнулся он. — Что будешь делать?»
Я смотрела на него — на этого человека, появившегося из прошлого, как ангел-хранитель на бедственном перегоне жизни. Он стал мне родным. Ближе родни. Он и его семья.
«Продам ее, — сказала я твердо. — У меня здесь ни работы, ни друзей, ни… ничего. Только плохие воспоминания. Здесь, у вас… Здесь я снова стала человеком. Если, конечно, вы не против, чтобы я пожила тут еще, пока не найду себе что-то поблизости».
Он ничего не ответил. Просто протянул руку через стол и накрыл своей теплой, сильной ладонью мою. И в его глазах я увидела не просто дружескую поддержку или жалость. Увидела то, что начало вызревать в моем собственном сердце за эти месяцы тишины, безопасности и простого человеческого тепла.
«Мама уже считает тебя второй дочерью, — сказал он наконец. — А я… я давно перестал считать тебя просто одноклассницей».
Вокзал, горький кофе, поезд в никуда — все это теперь казалось страшным, но далеким сном. Сном, после которого я проснулась не одна. Я проснулась дома.
