— Не пускаешь меня пожить? Тогда сама напросилась. Квартиру всё равно отдашь, хоть через суд, хоть по-хорошему, — прошипела Алёна и так уставилась, будто я ей не дверь открыла, а горло подставила.
— Ты сейчас серьёзно? — я даже не сразу поняла, что меня больше задело: слово «отдашь» или этот привычный её тон, как у человека, который вечно всем должен, но почему-то всегда сверху. — Ты в чужой дом заходишь и начинаешь с угроз?
— Таня, да не заводись, — Павел влез между нами плечом, как всегда, когда ему страшно выбирать. Голос у него был дрожащий, виноватый, школьный. — Алёнка на нервах… у неё ситуация…
— У неё всегда «ситуация», Паша. — Я не повышала голос, и от этого самой было неприятно: спокойствие, как стекло, которое трещит. — Ты мне объясни, почему я узнаю о твоих решениях постфактум? Ты хоть раз подумал, что у нас тут не вокзал?
Алёна фыркнула, демонстративно поправила шарф — кислотно-розовый, как будто ей двадцать, а не двадцать пять с хвостом и вечным «всё ещё впереди».
— Он тебе сказал, — протянула она. — Значит, всё нормально.
— Он мне сказал? — я повернулась к Павлу. — Когда? В лифте? В сообщении на бегу? «Сестра поживёт пару дней» — это не разговор, это уведомление.
Павел потёр лицо ладонью. В нашей гостиной — той самой, где я выбирала шторы, где наконец стало тихо после пяти лет съёмных углов и чужих запахов — внезапно стало тесно. Не от мебели. От людей.
— Таня, ну ты пойми… — Павел попытался говорить мягко, но в этой мягкости слышалось упрямство. — Я не мог иначе. Её выгнали.
— Кто? — спросила я сухо.
— Мать, — бросила Алёна вместо него, как будто ей нравилось произносить это вслух. — Представляешь? Собственная мать! Я сказала правду — и меня выставили. Сумку в руки и на улицу. Если бы Паша не приехал, я бы где ночевала? На лавочке?
— На лавочке — не знаю. — Я посмотрела на её чемодан, который уже стоял в коридоре как факт, как подпись под документом. — Но не у меня, если ты заходишь сюда с таким ртом.
— У тебя? — Алёна ухмыльнулась. — Вот оно. «У меня». Паша, слышишь? Она же тебя даже не считает. Ты тут кто, мебель?
Павел вздрогнул, как от удара. И я — тоже. Потому что это была любимая Алёнина тактика: не спорить со мной, а делать вид, что меня нет, разговаривать через меня.
— Павел, — я сказала медленно. — Мне нужно, чтобы ты сейчас ответил. Мне. Не ей. Ты привёл её — на сколько?
— На неделю, — быстро сказал он, будто заранее выучил. — Максимум. Она за неделю найдёт работу, снимет комнату… ну что ты так смотришь?
Я смотрела не на него даже — на себя. На ту себя, которая пять лет тянула переработки, подработки, кредиты, «давай потерпим», «давай без отпуска», «давай возьмём подешевле». На ту себя, которая верила, что дом — это место, где никто не орёт, где можно выдохнуть.
— Ладно, — сказала я. — Неделя. Но правила простые: без гостей, без шума, без цирка. И если ты, Алёна, ещё раз скажешь мне «отдашь квартиру» — ты вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь накрасить свои ресницы.
Алёна склонила голову, будто я её развеселила.
— Посмотрим, — протянула она. — Мы ещё посмотрим.
Она прошла в «вторую комнату» — ту, которую мы так и называли, потому что «детской» её язык не поворачивался: детей всё откладывали «на потом». Чемодан её щёлкнул замками, как капкан.
С этого вечера квартира перестала быть нашей. Не сразу, не одним хлопком двери — по капле, по мелочи. В быту война начинается не с крови, а с чужих носков на твоём стуле.
Утром я проснулась от того, что в ванной кто-то поливал на пол воду и пел. Пел громко, фальшиво и с таким наслаждением, будто у него не стены, а сцена.
— Алёна, — я постучала. — Ты долго?
— Сейчас! — крикнула она бодро. — Не умрёшь без душа!
Паша рядом на кровати сделал вид, что не слышит. Он вообще в последние дни делал вид, что не слышит ничего, если это могло обернуться выбором.
К вечеру «вторая комната» стала похожа на склад: баночки, пакеты, зарядки, какие-то блестящие тряпки на стуле, где у Павла лежали инструменты. На подоконнике — чашка с чем-то засохшим. На столе — горка косметики так, будто это не стол, а витрина.
— Это ненадолго, — повторял Павел, как молитву. — Потерпи.
— Я терплю, — отвечала я. — Но я не глухая.
На третий день я пришла с работы, сняла туфли и сразу почувствовала — в квартире кто-то чужой. Запах табака, дешёвого парфюма и чего-то жареного. На кухне сидел парень: бледный, длинноволосый, в куртке прямо за столом. Алёна смеялась, закидывала волосы, играла роль хозяйки.
— Это кто? — я спросила, не проходя дальше.
— Друг, — легко сказала Алёна. — Мы вместе работали когда-то. Он зашёл, чай попить. У тебя что, пропускной пункт?
Парень поднял глаза и ухмыльнулся так, будто ему тут всё можно.
— Здрасте, — сказал он лениво. — Ничего у вас, уютненько.
Я медленно посмотрела на Павла. Он стоял в коридоре, как человек, который надеется стать невидимым.
— Паша, — сказала я тихо. — Я пять лет копила на эту квартиру. Пять. И сейчас на моей кухне сидит какой-то «друг», который даже не встаёт, когда входит хозяйка. Ты считаешь это нормальным?
— Таня, ну он же… — начал Павел.
— Он же кто? — перебила я. — Случайный человек в нашем доме. Ты видел, чтобы мои подруги приводили сюда «случайных»?
Парень, наконец, почувствовал, что запахло не весельем, а проблемами, пробормотал что-то и ушёл. Алёна сделала вид, что ей всё равно.
— Ой, да ладно, — протянула она. — Тебе жалко чашку чая? Или ты просто любишь командовать?
— Мне не жалко чашку чая. — Я подошла к раковине и увидела тарелки, липкий стол и следы обуви на коврике. — Мне жалко себя, потому что я после десяти часов за компьютером возвращаюсь домой, а тут… это.
Алёна театрально закатила глаза.
— Паша, слышишь? Она страдает. Поставь памятник.
Паша вздохнул и пошёл в комнату. Не ко мне — от меня.
На седьмой день Алёна не собрала даже носки. Она лежала на диване, щёлкала пультом и комментировала новости так, будто это её квартира и её телевизор.
— Неделя прошла, — сказала я вечером, когда Павел вернулся с магазина. — Сегодня.
Павел застыл с пакетом, как ребёнок с плохой оценкой.
— Таня… ну подожди. У неё сейчас… сложный период. Ей некуда.
— Паш, — я поставила пакет на стол и посмотрела ему прямо в глаза. — Слушай внимательно. У неё всегда «некуда». В двадцать — «некуда». В двадцать три — «некуда». В двадцать пять — опять. А у меня, значит, всегда есть куда? У меня есть куда поставить нервы? Есть куда сложить усталость?
— Ты жёсткая, — буркнул он. — Как будто она тебе враг.
— Она ведёт себя как враг, — ответила я.
И тут — звонок в дверь. Короткий, уверенный.
На пороге стояла Валентина Петровна, соседка из квартиры напротив. Сухонькая, аккуратная, с лицом человека, который видел все варианты человеческой глупости и умеет их классифицировать.
— Танечка, извини, — сказала она без прелюдий. — У вас телевизор орёт так, что у меня кот под диваном трясётся. Девица ваша веселится, а нам тут жить.
Я покраснела, не от стыда даже — от злости: чужая женщина в моём доме превращает меня в «ту, у которой шумно».
— Простите, Валентина Петровна, — сказала я. — Разберусь.
Она посмотрела на меня внимательно, без жалости.
— Смотри, Таня, — тихо добавила она. — Такие гости заходят легко. А потом… потом начинаются разговоры про «право». И выковырять уже сложно.
Её слова легли в голову тяжёлым камнем.
На восьмой день я решила, что хватит.
Павел ушёл «в магазин» — он всегда уходил в магазин, когда назревал разговор. Я позвала Алёну на кухню.
— Алёна, — сказала я спокойно. — Неделя прошла. Я напоминаю. Ты собираешься?
Алёна медленно подняла глаза. В них не было слёз. Там было что-то другое — как у кошки перед прыжком.
— Ты серьёзно? — протянула она. — Ты меня выгоняешь?
— Я не выгоняю. Я прошу выполнить то, о чём договорились.
— Договорились? — она усмехнулась. — Мы? Я с тобой? Ты кто такая, чтобы со мной договариваться? Ты тут просто… жена моего брата.
Я почувствовала, как во мне поднимается холод. Не истерика — холод, который делает голос ровным.
— Я тут хозяйка, — сказала я. — И это мой дом.
Алёна хлопнула ладонью по столу, баночка с кремом покатилась и звякнула.
— Хозяйка, — повторила она с насмешкой. — Ну давай, хозяйка. Только помни: Паша всё услышит. И посмотрим, на чьей он стороне.
Она сказала это так уверенно, будто у неё уже был план.
Два дня она исчезала, ночевала где-то, возвращалась поздно, с запахом сигарет и чужих машин. Паша делал вид, что верит её сказкам.
— Она ищет работу, — оправдывался он. — Ей трудно.
— Ей не трудно, — отвечала я. — Ей удобно.
На работе у меня всё валилось из рук. Коллега Лариса — рыжая, с острым языком и вечной кружкой кофе — подсела ко мне и прищурилась.
— Ты как после драки, — сказала она. — Кто тебя так?
— Семья, — ответила я и сама удивилась, как это слово стало звучать как диагноз.
Лариса выслушала всё без «ой, бедняжка». Кивала, иногда хмыкала.
— Слушай, Танюха, — сказала она в конце. — У меня соседка так пустила племянницу «на недельку». Итог: племянница прописалась, начала таскать мужиков, скандалы, бумажки, жалобы. Соседка съехала на съём. А племянница живёт и улыбается. Ты понимаешь, к чему?
Я понизила голос:
— Она может так сделать?
— Если ты будешь стоять и смотреть — да, — отрезала Лариса. — Они такие, Таня. Они на жалость не давят — они давят на слабину. И на мужиков, которые «между двух огней».
Слова Ларисы вцепились в меня, как заноза.
В тот же вечер в подъезде я столкнулась с Валентиной Петровной. Она тащила авоську, ругалась по телефону и одновременно умудрялась выглядеть собранной.
— А, Танюша, — сказала она, отключив звонок. — Не обижайся, но я тебе скажу: вчера твоя красавица опять приводила компанию. С гитарой. Галдели до ночи. У нас тут дети, вообще-то.
— Компания? — я почувствовала, как внутри что-то падает. — Паша был дома?
— Пашу я не видела, — сухо сказала Валентина Петровна. — А девица была. И хохот стоял такой, будто у вас праздник жизни.
Я поднялась домой, открыла дверь — и сразу поняла: Валентина Петровна не преувеличила. Запах алкоголя, табака, на полу валялась чья-то куртка. В комнате — тот самый длинноволосый, да ещё двое девиц, парень, музыка с телефона.
— О, хозяйка пришла! — протянул длинноволосый и даже не подумал подняться.
Алёна развалилась на диване, как королева на троне.
— Не начинай, Таня, — сказала она лениво. — Мы тихо сидим.
— Тихо? — я посмотрела на стол, на бутылки, на грязную посуду. — Ты в своём уме? Это не общага. Это квартира.
— Это квартира Паши тоже, — Алёна улыбнулась. — И если он разрешает, то тебе придётся… привыкать.
Слово «привыкать» прозвучало как угроза. И в эту секунду я поняла: она уже не просто «сестра мужа, которой некуда». Она строит здесь место. Укореняется.
Когда Павел вернулся, он увидел остатки «тихих посиделок» и побледнел.
— Что это? — спросил он глухо.
— Твоя сестра развлекается, — сказала я. — А ты мне рассказываешь про «ищет работу».
Алёна вскочила, театрально всплеснула руками:
— Паша! Она меня унижает! Она меня выгоняет! Она вообще считает, что ты тут никто!
Павел посмотрел на меня — и, вместо того чтобы сказать сестре «хватит», вдруг сорвался:
— А ты считаешь, что я тут кто? Ты постоянно: «моя квартира, мои деньги». Я что, жилец?
Я почувствовала, как меня будто плеснули холодной водой. Потому что вот он — настоящий конфликт. Не Алёна. Павел. Его обида, его мужское самолюбие, которое Алёна умела гладить, как рычаг.
— Паш, — я сказала медленно, сдерживая дрожь. — Я говорю «моя», потому что я тянула это на себе. Но я всегда считала, что мы — вместе. Пока ты не решил, что можно приводить сюда чужих людей, не спросив меня.
— Она не чужая, — упрямо сказал он. — Она моя сестра.
— А я кто? — спросила я. — Я тебе кто?
Он открыл рот и не ответил. Алёна, почувствовав, что воздух накалился, победно улыбнулась.
И тут раздался новый звонок в дверь. Не соседский. Не «Лёша с верхнего этажа». Уверенный, официальный.
На пороге стоял мужчина с портфелем. Высокий, сухощавый, аккуратная бородка, лицо, как у человека, который привык говорить спокойным тоном неприятные вещи.
— Татьяна Сергеевна? — уточнил он.
— Да.
— Меня направили… по обращению. — Он показал удостоверение и какую-то бумагу. — Поступила жалоба о том, что вы препятствуете проживанию гражданки Алёны Павловны в квартире.
У меня на секунду потемнело в глазах.
— Чего? — выдавила я. — Какой жалобе? Какому проживанию?
Алёна за моей спиной тихо хихикнула, как ребёнок, который спрятал кнопку на стуле.
Мужчина говорил ровно:
— Мне нужно уточнить основания, на которых гражданка проживает. И имеются ли у неё… права на пользование жилым помещением.
Я повернулась к Павлу. Он стоял бледный, растерянный. Он не понимал, что происходит. А Алёна — понимала. И наслаждалась.
— Ты… — я медленно посмотрела на неё. — Ты это сделала?
Алёна пожала плечами так, будто речь о погоде.
— Я просто защищаю себя, Таня. Ты же любишь правила? Ну вот. Теперь правила будут по-взрослому.
Мужчина с портфелем ещё что-то спрашивал, а я уже слышала только один звук — как будто внутри меня треснуло то самое стекло, на котором держалось «мы семья».
Павел попытался сказать что-то примирительное:
— Алён, ты… ты зачем?
— Затем, что мне надоело, что меня здесь считают лишней, — резко сказала она. — И вообще… Паша, ты обещал, что я не останусь на улице.
Я смотрела на мужа и впервые чётко поняла: Алёна пришла сюда не «пожить». Она пришла сюда закрепиться. И если Павел сейчас не выберет сторону, то выберут за него. Бумаги, жалобы, «свидетели», «права».
Мужчина с портфелем убрал документы.
— Я оставлю вам уведомление. — Он протянул лист. — Рекомендую урегулировать вопрос. Если нет — будет разбирательство.
Дверь закрылась. Тишина после него была хуже любого скандала.
Алёна прошла мимо меня в комнату и бросила через плечо:
— Ну что, хозяйка? Будем дальше играть в «мой дом»?
Я не ответила. Я просто села на край кровати в спальне и почувствовала, как поднимается такая усталость, что хочется лечь прямо в одежде и не вставать. Но вместо слёз пришла злость — холодная, деловая, почти спокойная.
Павел стоял в дверях спальни, не решаясь войти.
— Таня… — начал он.
— Не сейчас, — сказала я. — Мне нужно подумать.
Павел ушёл на кухню. Я слышала, как он ходит, как открывает шкафчики — бессмысленные звуки человека, которому нужно занять руки, потому что голова не справляется.
Я достала телефон, набрала Ларисе.
— Ларис, — сказала я тихо. — Она подала жалобу. Прям официально. Ко мне пришли с бумагами.
— Я же говорила, — голос Ларисы стал жёстким. — Завтра же — юрист. И документы на квартиру найди. И ещё: проверь, не пытались ли они что-то оформить через Павла. Потому что такие «Алёны» работают не руками, они работают людьми.
Я положила трубку и посмотрела в зеркало. Лицо у меня было чужое: бледное, упрямое, злое.
Из гостиной донёсся Алёнин смех — она кому-то что-то рассказывала по телефону, вполголоса, но с таким довольством, будто уже выиграла.
Я вышла в коридор, встала так, чтобы она меня увидела, и сказала спокойно:
— Алёна. Завтра ты расскажешь мне, какие именно бумаги ты написала. И кто тебе помог.
Алёна медленно опустила телефон, прищурилась.
— А если не расскажу?
— Тогда я начну спрашивать не у тебя, — ответила я. — И тебе не понравится, у кого.
Алёна улыбнулась — но улыбка была нервная, злая.
— Ну попробуй, — прошептала она. — Только потом не плачь.
И вот тогда я поняла: это уже не про шум и гостей. Это война за то, кто здесь хозяин, и кто в этой семье вообще что-то значит.
А дальше — дальше должны были начаться вещи, о которых мы раньше читали только в новостях, и думали: «С нами такого не будет».
Я выключила свет в коридоре и пошла за папкой с документами, потому что в воздухе уже пахло не скандалом — пахло тем, что завтра кто-то попробует сделать ход первым.
Папка лежала в верхнем ящике комода, где я её держала всегда: договор купли-продажи, выписка, кредитные бумажки, чеки на ремонт, даже смешные мои списки «что купить для ванной». Я выдвинула ящик — и сразу поняла, что он выдвигается слишком легко. Как будто внутри стало меньше.
Сначала я просто молча перебирала бумагу. Медленно, как человек, который боится найти то, что ищет. Выписка была. Договор был. А вот конверта с оригиналом расписки по кредиту — не было. И папка с копиями паспортов, которую я собирала ещё когда думали про ипотеку — тоже исчезла.
Я почувствовала, как внутри поднимается та самая ледяная злость: без истерики, но с ясностью. Тут уже не «ой, она шумит». Тут уже чужие пальцы в моих документах.
— Паша, — позвала я негромко.
Тишина. Потом шарканье тапок. Павел появился в дверях спальни, не глядя на папку, словно она могла кусаться.
— Что?
— Ты брал документы? — спросила я прямо.
Он моргнул слишком быстро.
— Какие документы?
— Из комода. Папка. Конверты. — Я подняла глаза. — Ты. Брал?
— Таня, ты чего… — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла как у человека, который уронил тарелку и думает: «если не смотреть, может, само исчезнет». — Я не трогал.
— Тогда кто?
Он посмотрел мимо меня, в коридор. И это «мимо» было хуже любого признания.
Я резко встала и вышла в гостиную. Алёна лежала на диване, уткнувшись в телефон, как в кормушку. Длинноволосого не было, зато в комнате валялись какие-то ключи, на столе — чашка с недопитым кофе, и мой плед был смят так, будто по нему катались.
— Алёна, — сказала я спокойно. — Ты лазила в комод?
Она оторвалась от телефона лениво, как кошка.
— В какой ещё комод? Ты опять придумала себе драму?
— У меня пропали бумаги.
— У тебя всё пропало, кроме желания покомандовать, — фыркнула она. — Может, ты сама куда-то сунула и забыла. Бывает. С возрастом.
— Мне тридцать два, — ответила я. — И я прекрасно помню, где лежит моё. Вопрос ещё раз: ты брала?
Алёна улыбнулась шире, и в этой улыбке было что-то детское и мерзкое одновременно — как у человека, который пойман, но ему весело.
— А если и брала? — сказала она, вытягивая слова. — Ты же сама сказала: «по-взрослому». Ну вот. По-взрослому надо всё смотреть. Вдруг ты там что-то скрываешь от Паши? Вдруг квартира не такая уж и «твоя»?
Павел дёрнулся, как будто его ударили током.
— Алён, ты что несёшь? — выдохнул он. — Не надо.
— А что? — Алёна поднялась с дивана, облокотилась о спинку, демонстративно уверенная. — Сестра я тебе или нет? Я за тебя переживаю. Ты тут живёшь, а она тебе всё время: «моё, моё». Может, ты уже и не муж, а так… приложение к ремонту.
Я посмотрела на Павла. Он стоял, сжав кулаки в карманах, и молчал. Не защищал меня. Не останавливал её. Он просто терпел. А терпение мужчины в таких историях — это всегда чья-то победа. Только не жены.
Я развернулась и пошла на кухню. Руки дрожали, но голова работала. Я поставила чайник, не потому что хотела чай, а потому что нужно было занять пальцы.
Лариса права. Такие как Алёна не «просто живут». Они разрабатывают. Нажимают. Тянут. И если я сейчас начну кричать — я проиграю. Ей нужен мой срыв. Ей нужна картинка: «истеричная хозяйка мешает бедной родственнице».
Я достала телефон и написала Ларисе: «Срочно. Бумаги исчезли. Завтра юрист. Не могу одна».
Ответ пришёл сразу: «Утром к нотариусу и в МФЦ. И проверь, не делали ли регистрацию. Плюс: участковый. Пиши заявление о пропаже документов. Не тяни».
Я подняла голову. На пороге кухни стоял Павел.
— Таня, — сказал он тихо. — Ну, не делай из этого… катастрофу.
Я повернулась к нему медленно.
— Паша, ты серьёзно? У меня из дома исчезли документы, а ты говоришь «не делай катастрофу»?
— Может, Алёна просто… посмотрела, — пробормотал он. — Она не со зла.
— Она сказала: «а если и брала», — я почти не повышала голос. — Это не «посмотрела». Это проба почвы. И знаешь что самое гадкое? Ты стоял и молчал.
Он вздохнул, как будто это его утомили.
— Мне тяжело между вами.
— А мне тяжело внутри этого дома, — ответила я. — Понимаешь разницу?
Он хотел что-то сказать, но из гостиной донёсся голос Алёны — бодрый, звенящий:
— Паш! Иди сюда, я тебе покажу кое-что смешное!
И Павел, как дрессированный, дернулся туда.
Я закрыла глаза. Вот оно. Не любовь, не семья, не «мы». А её свисток.
Утро началось не с кофе. Утро началось с того, что я увидела в телефоне уведомление из банка: «Вход в личный кабинет с нового устройства». Сердце у меня ухнуло вниз, как лифт.
Я открыла историю входов — и там был адрес устройства, которого у меня не было. Время — ночью. Когда я спала.
Я вышла в комнату. Алёна сидела на диване, делая вид, что листает ленту.
— Ты в мой банк заходила? — спросила я так ровно, что сама себе показалась чужой.
Алёна подняла брови.
— Ой, ну ты и параноик. В банк… Зачем мне твой банк?
Павел появился из спальни, помятый, с лицом человека, который хочет, чтобы всё само рассосалось.
— Таня, давай без…
— Паша, — перебила я. — Ты давал ей доступ к моим паролям? Ты хоть раз видел, как она в моём телефоне ковыряется?
— Я… — он замялся. — Она просила позвонить. Зарядки не было…
— Конечно, — я кивнула. — «Просила позвонить». А потом ночью новый вход в банк. Прекрасно.
Алёна зевнула демонстративно.
— Ты такая смешная, когда серьёзная, — сказала она. — Прямо бухгалтерша-следователь.
Я не ответила. Я просто накинула пальто и вышла. Внутри всё было собрано в одну мысль: быстро. Если я буду размазывать — меня размажут.
В МФЦ я сидела в очереди среди людей с пакетами документов и лицами «лишь бы быстрее». Когда подошла моя очередь, я спросила простую вещь: не подавались ли заявления о регистрации по моему адресу.
Девушка за стойкой посмотрела в компьютер.
— Заявление подавалось, — сказала она буднично, как будто сообщает погоду.
У меня потемнело в глазах.
— Кем?
— Гражданкой… — она назвала фамилию Алёны. — И второе — согласие собственника… приложено.
— Какое согласие? — у меня голос стал хриплым. — Я ничего не подписывала.
Девушка пожала плечами.
— Тут есть электронная подпись через «Госуслуги». Мы не проверяем… вы можете написать заявление об отзыве, если считаете, что подано без вашего ведома.
Я вышла на улицу, и морозный воздух ударил в лицо так, будто меня пощёчину дали.
Электронная подпись. То есть либо мой аккаунт, либо Павел. И вот тут мне стало по-настоящему страшно — не Алёна страшна, Алёна предсказуема. Страшно то, что рядом со мной живёт человек, который может «по-тихому» дать доступ к моему дому, а потом смотреть в пол и говорить «мне тяжело между вами».
Я позвонила Павлу прямо с улицы.
— Паша, — сказала я. — В МФЦ подано заявление на регистрацию Алёны. С согласием собственника. Это ты сделал?
Пауза была слишком длинной.
— Таня… — выдохнул он. — Я не хотел… Она сказала, что ей нужно временно, чтобы на работу устроиться. Чтобы поликлиника… ну, ты понимаешь.
— Нет, Паша. Я не понимаю. — Я стояла среди людей, машин, снега, и мне казалось, что я не в городе, а в какой-то чужой картонной декорации. — Ты взял мой аккаунт? Или ты подписал от себя, как «супруг»?
— Я… я просто помог, — голос его срывался. — Это же временно! Она же сестра!
— Ты сейчас слушай меня внимательно. — Я говорила тихо, но внутри всё горело. — Ты сделал это за моей спиной. Ты дал ей крючок. Она уже жалобу написала, теперь регистрация. Дальше будет что? Требование «доли»? «Я тут живу»? Ты понимаешь, куда ты нас тащишь?
— Таня, я исправлю… — бормотал он. — Я всё отменю.
— Ты уже не отменишь так, как «включил», — ответила я. — Потому что это не выключатель, Паша. Это документы. И это предательство.
Я сбросила звонок и поехала к юристу, которого дала Лариса. Мужик лет сорока пяти, спокойный, с лицом «я таких историй видел пачками». Он не ахал и не причитал — и от этого мне стало легче.
Я разложила на столе бумаги, показала уведомление, рассказала про жалобу, про пропажу документов, про попытку регистрации.
— Картина ясная, — сказал он. — Ваша золовка действует нагло и быстро. И, судя по всему, рассчитывает, что вы будете «разбираться по-семейному», то есть никак. Самое опасное — что супруг уже раз дал согласие, пусть и электронное. Это используют как аргумент: «муж разрешил, значит, семья».
— И что делать? — спросила я.
— Первое: фиксируем пропажу документов. Пишете заявление. Второе: отзывать заявление на регистрацию и блокировать доступ к аккаунтам. Третье: уведомление в адрес золовки о прекращении проживания и запрет на допуск третьих лиц. Четвёртое: если она шумит и приводит компании — вызывайте полицию. Каждый раз. Протоколы — это не «стукачество», это доказательства.
Я усмехнулась. Горько.
— В нашей стране всё решается бумажками, да?
Юрист пожал плечами.
— У нас всё решается тем, у кого терпения больше. И кто не боится действовать официально.
На обратном пути я почувствовала, что меня начинает трясти. Не от холода. От того, что сейчас я вернусь домой, и там будет сцена. Алёна не из тех, кто признаёт поражение тихо.
Так и вышло.
Я открыла дверь — и увидела в прихожей чужие ботинки. Мужские. Грязные. И какой-то чемоданчик с инструментами.
Из комнаты вышел плотный мужик с короткой стрижкой, в рабочей куртке.
— Здрасте, — сказал он деловито. — Я по замкам. Где тут дверь?
У меня внутри всё оборвалось.
— Какие замки? — спросила я, чувствуя, как голос становится металлическим.
Алёна выглянула из-за его плеча, сияя.
— А, пришла! — сказала она весело. — А я решила: раз ты любишь официально, то будет официально. Мы замки поменяем. Чтобы ты не устраивала спектаклей. Мне так спокойнее.
— Ты… что? — я шагнула вперёд. — Ты в моей квартире меняешь замки?
— В нашей, — поправила она. — Паша же разрешил. Правда, Паш?
Павел стоял в гостиной, бледный, с таким видом, будто его заставили держать нож и теперь спрашивают: «ну что, режем?»
— Таня… — он начал тихо. — Она сказала, что ты можешь… ну, выкинуть её вещи. Она боится.
— Она боится? — я засмеялась коротко, без радости. — Она боится так, что притащила слесаря? Паш, ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
Алёна перебила, хлопнув ладонью по стене:
— Хватит! Мне надоело! Я здесь живу, я тут буду жить! И ты, Таня, либо соглашаешься по-хорошему, либо… — она наклонилась ко мне, и глаза у неё блестели. — либо я тебя так затаскаю, что ты сама сбежишь.
Слесарь кашлянул неловко.
— Мне работать или как? — спросил он. — Я не вникаю в ваши… семейные.
Я достала телефон.
— Сейчас ты не работаешь, — сказала я. — Сейчас ты разворачиваешься и уходишь. Иначе ты будешь в протоколе как человек, пытавшийся незаконно поменять замки в чужой квартире.
Алёна прищурилась.
— Ой-ой, протокол… Какая страшная.
Я нажала вызов.
— Алло, полиция? — сказала я спокойно. — В моей квартире посторонние. Пытаются заменить замки без моего согласия. Да, адрес такой-то.
Алёна замолчала на секунду. Потом резко улыбнулась:
— Ну вызывай. Я тоже поговорю. У меня жалоба уже есть.
— И будет ещё, — ответила я.
Через двадцать минут приехал участковый. Смотрел устало, но внимательно. Валентина Петровна, как по сигналу, тоже появилась — в халате, но с видом человека, который давно ждал, когда его позовут.
— О, я свидетель! — сказала она громко, входя. — Я тут живу напротив, я всё слышу и всё вижу.
Алёна побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Товарищ полицейский, — начала она жалостливым голосом. — Меня пытаются выгнать. Я родственница. Мне негде жить. Вот и всё.
Я достала распечатку из МФЦ и заявление об отзыве, которое уже подала.
— Вот, — сказала я. — Попытка регистрации без моего ведома. Вот уведомление. Вот попытка замены замков. И вот посторонний человек с инструментом. И ещё — шумные компании по ночам. Соседи подтвердят.
— Подтвержу, — сухо сказала Валентина Петровна. — И кот мой подтвердит, если бы умел говорить.
Участковый посмотрел на Павла.
— Вы супруг? — спросил он.
Павел кивнул.
— Вы собственник? — продолжил участковый.
— Нет, — выдавил Павел.
— Тогда вы кто? — участковый сказал это без злости, просто по факту.
Павел замолчал, и в этой паузе было всё: и его «между вами», и его трусость, и то, как он позволял сестре вытирать о нас ноги.
Алёна вспыхнула:
— Да что вы пристали к нему?! Он мой брат! Он имеет право тут жить!
Участковый поднял ладонь:
— Жить — да. Решать вопросы собственности — нет. — Он повернулся ко мне. — Вы собственник?
— Да, — сказала я.
— Тогда посторонние и смена замков — только с вашего согласия. — Он посмотрел на слесаря. — Вы уходите. Сейчас.
Слесарь облегчённо кивнул, подхватил чемоданчик и почти бегом вышел.
Алёна стояла, как будто у неё под ногами вдруг провалился пол.
— Это всё? — спросила она зло. — Вы меня сейчас выставите? На улицу?
Участковый сказал ровно:
— Я вас не «выставляю». Я фиксирую ситуацию. Если собственник требует, чтобы вы покинули квартиру, — вам придётся уйти. Иначе будет оформлено как незаконное проживание, дальше через суд. Вам это надо?
Алёна перевела взгляд на Павла. И вдруг очень тихо, страшно спокойно сказала:
— Ну всё, Паша. Я поняла. Ты выбрал.
Павел шагнул к ней, как будто хотел схватить за руку.
— Алён, подожди… — прошептал он. — Давай нормально…
Она дёрнула рукой.
— Нормально? Ты меня предал. Из-за неё. Из-за её бумажек.
Я смотрела на Павла и вдруг почувствовала странное: мне его не жалко. Совсем. Потому что жалость — это когда человек ошибся один раз. А он ошибался каждый день. Своим молчанием.
— Паша, — сказала я тихо. — Ты сейчас можешь сделать одно полезное: помочь сестре собрать вещи и уйти. А потом… потом мы поговорим. Если у нас вообще есть о чём.
Он поднял на меня глаза. В них была паника.
— Таня… я же не хотел…
— Хотел, — перебила я. — Ты хотел, чтобы оно само рассосалось. А оно не рассасывается. Оно растёт.
Алёна собиралась долго. Демонстративно громко. С шуршанием пакетов, с хлопаньем шкафчиков. Она пыталась сделать из этого спектакль. Но спектакль проваливался, потому что рядом стоял участковый, Валентина Петровна и я — не плачущая и не кричащая.
Когда Алёна тащила чемодан в коридор, она остановилась напротив меня.
— Ты думаешь, победила? — прошипела она. — Ты думаешь, ты такая умная?
— Я думаю, — сказала я спокойно, — что ты слишком привыкла жить чужими руками. И что сегодня эти руки закончились.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка сломалась.
— Паша! — крикнула она уже из подъезда. — Не смей оставаться с ней! Слышишь? Не смей!
Дверь захлопнулась. И впервые за недели стало тихо. Настоящая тишина — не «затишье перед бурей», а просто тишина, в которой слышно, как капает кран и как мой собственный вдох возвращается в тело.
Павел стоял в коридоре, как потерянный.
— Таня… — сказал он. — Я могу всё объяснить.
Я посмотрела на него устало.
— Объясняй.
Он начал говорить быстро, сбивчиво: что Алёна давила, что она плакала, что она угрожала уйти «в никуда», что он хотел помочь «временно», что он думал, что я «сильная и пойму». Он говорил, а я слушала и ощущала, как внутри меня что-то закрывается, будто дверь, которую долго держали на цепочке, а теперь она просто захлопнулась.
— Паша, — сказала я, когда он замолчал. — Ты знаешь, что самое смешное? Не Алёна. Алёна — это внешняя проблема. А самое страшное — что ты решил, что можно распоряжаться моим домом без меня. И ещё — моими паролями, моими документами, моей жизнью.
— Я не давал ей пароли… — пробормотал он.
— Новый вход в банк ночью, — напомнила я. — Попытка регистрации. Пропажа документов. Слесарь у двери. Это всё не «само случилось».
Павел опустил голову.
— Я… я поговорю с ней. Я заставлю вернуть бумаги.
— Ты не заставишь, — ответила я. — Потому что ты ни разу никого не заставил. Ты только просил.
Он поднял глаза, и там была уже не паника — там была злость, обида, то самое мужское «а я тут кто».
— То есть всё? — выдавил он. — Ты меня теперь тоже… выгонишь?
Я усмехнулась. Даже не от радости.
— Слово «выгонишь» — очень удобное. Оно делает из тебя жертву. Но давай честно: ты сам вышел из нашего брака, когда поставил сестру выше меня. Я просто перестала делать вид, что мы всё ещё вместе.
Павел открыл рот, но я подняла ладонь.
— Подожди. — Я прошла в спальню, достала из ящика заранее приготовленную папку — ту, которую я собрала после разговора с юристом: копии документов, распечатки, заявления. Вернулась и положила на стол.
— Завтра ты идёшь со мной и пишешь объяснение про электронное согласие. Либо я делаю это одна. И дальше — развод.
Павел дёрнулся.
— Таня, ну это… слишком.
— Слишком — это когда ты в моём доме пытаешься менять замки против меня, — сказала я холодно. — Слишком — это когда сестра угрожает «отдашь квартиру», а ты молчишь.
Он сел на стул, будто ноги перестали держать.
— Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Я просто…
— Любовь без выбора — это удобство, Паша, — ответила я. — Я больше не буду удобной.
Он заплакал. Не красиво, не «по-мужски», а как человек, которого наконец-то догнала собственная слабость. И я поймала себя на том, что не испытываю удовольствия. Только усталость и пустоту.
Ночью я не спала. Слушала, как Павел ходит по квартире, как открывает холодильник, закрывает, как садится на диван, как снова встаёт. Он пытался найти место, где можно спрятаться от последствий. Но последствия были везде — в каждом углу, который он когда-то обещал защищать вместе со мной.
Утром он ушёл первым. Без скандала. Просто собрал рюкзак, сказал:
— Я… к Серёге на пару дней. Мне надо подумать.
Я кивнула.
— Подумай, — сказала я. — Только не долго. Я тоже умею принимать решения.
Когда дверь за ним закрылась, я прошлась по квартире, как по месту преступления: проверила замки, поменяла пароли, убрала Алёнины забытые шпильки из ванной, выбросила её пустые баночки. Вынесла мусор. Открыла окно, чтобы выветрить чужой запах.
Телефон пискнул. Сообщение от Алёны: «Ты ещё пожалеешь».
Я посмотрела на экран и впервые за долгое время почувствовала не страх, а что-то вроде спокойной злости, которая не сжирает, а держит спину ровно.
Я набрала Ларису.
— Всё, — сказала я. — Ушла. С участковым. Слесарь был.
— Ну хоть что-то хорошее, — хмыкнула Лариса. — А муж?
Я помолчала.
— Муж… пока думает.
— Таня, — сказала Лариса уже мягче. — Не жди. Делай то, что нужно тебе. А думать он может хоть до пенсии.
Я положила трубку, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Лицо всё ещё было бледным, но в глазах появилась твёрдость — не героическая, не киношная. Обычная человеческая: когда устал настолько, что больше не можешь позволить другим ломать тебя.
Вечером мне позвонили из неизвестного номера. Я взяла трубку — и услышала Алёнину мать, свекровь.
— Татьяна, — голос был холодный, как вода из-под крана. — Ты довольна? Сестру мужа на улицу выгнала?
Я даже не удивилась. Алёна всегда умела первым делом нажать на «старших».
— Валентина Ивановна, — сказала я ровно. — Я никого не «выгоняла». Я защищала своё жильё. Ваша дочь пыталась оформить регистрацию и поменять замки.
— Да что ты врёшь! — взвизгнула свекровь. — Она девочка! Ей плохо! А ты… ты всегда была такая… с каменным сердцем!
Я посмотрела на тёмное окно. Оттуда отражалась я — ровная, усталая, взрослая. И вдруг мне стало даже смешно: «девочка» в двадцать пять с угрозами про суд и замки.
— Валентина Ивановна, — сказала я спокойно. — Забирайте свою «девочку» к себе. И разговаривайте с ней о морали. Со мной — не надо.
— Ты думаешь, Паша с тобой останется? — ядовито спросила она. — Ты думаешь, после такого?
Я вздохнула.
— Знаете, что самое интересное? — сказала я. — Я больше не уверена, что мне это надо.
И выключила звонок.
Тишина снова накрыла квартиру. Но теперь это была не та тишина, в которой страшно. Это была тишина, в которой можно жить.
Поздно ночью пришло сообщение от Павла: «Прости. Я всё понял».
Я посмотрела на экран и не ответила сразу. Потому что «понял» — это не слово. Это действие. А действие у него всегда начиналось и заканчивалось «между вами».
Я легла, закрыла глаза и впервые за долгие недели почувствовала, что у меня есть право на сон. Не потому что всё стало прекрасно. А потому что я наконец перестала быть статистом в чужом спектакле.
Утром я проснулась, сварила кофе, открыла ноутбук и начала заполнять заявление на развод. Спокойно, без дрожи, как заполняют форму на возврат товара: «не подошло».
И в какой-то момент я поймала себя на мысли, от которой стало одновременно больно и легко:
Дом — это не стены. Дом — это когда рядом человек, который не сдаёт тебя первой же удобной родственнице.
Я нажала «сохранить» и посмотрела на свою квартиру. Тихую. Чистую. Мою.
А Алёна… Алёна пусть ищет себе новую роль. В другом месте.
