Зинаида Львовна не входила в комнату — она вплывала, как баржа в узкий шлюз, занимая собой всё пространство. За три месяца брака я выучила: если свекровь пришла с улыбкой, значит, сейчас будут отбирать деньги и нервы.
— Ирочка, оставь эту тряпку, у меня разговор государственной важности, — она отодвинула ногой ведро с водой.
Мы жили в моей «двушке», доставшейся от бабушки. Квартира была старая, со скрипучим паркетом и запахом нафталина, который не выветривался даже после ремонта. Вадим, мой муж, сидел на диване и делал вид, что увлеченно чинит пульт от телевизора. По его сутулой спине я поняла: он уже в курсе плана свекрови.
— Хватит нам ютиться в этом скворечнике, — Зинаида Львовна обвела рукой мои скромные обои. — Семья должна расти. Я тут присмотрела участок за городом. Сказка! Лес, речка, воздух. Будем строить родовой особняк.
— На какие средства? — я выжала тряпку и выпрямилась.
— Как на какие? — искренне удивилась она. — Продаем эту твою халупу. Я добавляю свои накопления, Вадик берет кредит на отделку. Жить пока будем у меня, в тесноте, да не в обиде. Зато через год — усадьба!
— Продай свою халупу, мы строим усадьбу! — передразнила я про себя её тон. Вслух сказала: — Зинаида Львовна, это моё единственное жилье. Добрачное.
— Было твоё — стало наше, — отрезала она, доставая из сумки какой-то буклет. — Ты же не собираешься разводиться? Или ты уже подстраховываешься? Вадик, ты слышишь? Жена у тебя с расчетом!
Вадим поднял глаза. В них была вечная тоска теленка, которого ведут не то на луг, не то в неволю.
— Ир, ну правда… Мама дело говорит. Дом — это же простор. Детям хорошо будет.
Я хотела выгнать их обоих. Прямо сейчас, мокрой тряпкой. Но вместо этого вышла на балкон и набрала отцу.
Борис Иванович был человеком старой закалки. Всю жизнь на севере, потом прораб на стройках. Говорил всегда по делу, эмоций не показывал. Выслушал он меня молча. Только дыхание в трубку стало тяжелым, как у паровоза.
— Значит, родовой особняк… — прохрипел он. — А оформлять на кого будут?
— На Зинаиду, конечно. Она сказала: «Я старшая, я и буду владелицей, чтобы порядок был». А мы там — прописаны.
Отец помолчал минуту.
— Соглашайся, дочка.
— Пап, ты что?
— Соглашайся, говорю. Но с одним условием: стройкой рулю я. Материалы, бригады, документы — всё через меня. Скажи свекрови, что у меня свои выходы на базы, дешевле выйдет в два раза. Она на халяву клюнет.
Мою квартиру продали быстро. Деньги — три весомых пачки — лежали на столе. Зинаида Львовна тянула к ним руки, глаза у неё горели лихорадочным блеском.
— Так, деньги я положу на свой счет, чтобы сохраннее… — начала она.
— Нет, — отец накрыл купюры своей широкой ладонью. Ладонь у него была как лопата, в трещинах и мозолях. — Зинаида Львовна, вы женщина занятая, интеллигентная. Зачем вам по пыльным складам мотаться? Давайте так: я закупаю всё сам, отчитываюсь чеками. А ваши накопления пойдут на внутреннюю отделку, когда коробку поставим.
Свекровь прищурилась. В её голове щелкал калькулятор. Спихнуть грязную работу на свата, да еще и деньги свои пока попридержать? Идеально.
— Хорошо, Борис Иванович. Вам виднее, вы же у нас… рабочий класс. Только чтоб каждый гвоздь мне по описи!
Стройка началась весной. И это было суровое испытание, по сравнению с которым моя работа в логистике казалась курортом.
Мы с Вадимом и свекровью сняли половину частного дома рядом с участком. Две комнаты, удобства во дворе, вода из колонки.
— Ничего, потерпим ради будущего! — бодро заявляла Зинаида Львовна, занимая лучшую комнату.
Я вставала в шесть утра, готовила завтрак на электроплитке, которая била током. Потом бежала на электричку. Вечером возвращалась и шла на стройку — месить, таскать, красить.
Вадим тоже работал, но как-то вяло.
— У меня спина, Ир, — ныл он, поднимая ведро с песком. — Я же программист, мне руки беречь надо.
Зато Зинаида Львовна была в ударе. Она ходила по участку в белой панаме, тыкала пальцем и раздавала команды.
— Борис! — кричала она моему отцу. — Почему кирпич не того оттенка? Я заказывала «шоколад», а это что?
— Это «мокко», Зинаида Львовна. Шоколад в два раза дороже, бюджет не позволяет, — спокойно отвечал отец, не вынимая зубочистки изо рта.
— Экономите на мне? Ну-ну. Смотрите, чтобы крыша не потекла!
Отец работал молча. Он сам клал кладку, сам монтировал проводку. Он похудел, осунулся, но в глазах появился злой, веселый огонек.
— Пап, может, наймем кого? Тебе же тяжело, — просила я.
— Нельзя, Ирка. Чужие накосячат. А тут… для себя строим.
К октябрю дом стоял. Добротный, из газоблока, облицованный кирпичом, с высокой крышей.
Началась отделка. И тут выяснилось странное.
— Зинаида Львовна, пора котел покупать и радиаторы, — сказал отец за ужином. — С вас двести тысяч, как договаривались. Из ваших накоплений.
Свекровь поперхнулась чаем.
— Борис Иванович, какие двести? У меня сейчас сложный период. Зубы делала, да и лекарства нынче… Давайте пока с Вадиковой зарплаты возьмем? Или Ира пусть кредит оформит.
— А деньги от аренды вашей квартиры где? — тихо спросила я.
— На жизнь ушли! — взвизгнула она. — Я вас кормлю, между прочим! Эти макароны не бесплатно в магазине дают!
Я посмотрела на пустую тарелку с дешевыми рожками. «Кормит» она.
Отец лишь хмыкнул и достал свою карту.
— Ладно. Куплю сам. Сочтемся.
К ноябрю мы въехали. В доме пахло сырой штукатуркой, лаком и несбывшимися надеждами.
Зинаида Львовна тут же заняла самую большую спальню на первом этаже.
— Здесь света больше, — заявила она, расстилая свои ковры. — А вы, молодые, наверх. Вам полезно по лестнице бегать.
Жизнь в «родовом гнезде» превратилась в казарму.
— Ирина! Почему кружка не на месте?
— Ирина! Грядки под зиму не перекопаны!
— Вадим! Скажи своей жене, чтобы тише ходила, у меня голова раскалывается!
Вадим молчал. Он вообще превратился в тень матери. Вечерами они сидели в гостиной, пили чай с баранками и обсуждали, какие шторы повесить в ее гостиной. Меня к столу звали редко.
Развязка наступила на мое тридцатилетие.
Я накрыла стол. Пригласила пару подруг, приехал отец. Зинаида Львовна сидела во главе стола, как императрица в изгнании.
— Ну что, — подняла она рюмку с напитком. — За мой дом! Чтоб стоял долго и радовал хозяйку. То есть меня. Ну и вас, конечно, — она хохотнула, довольная шуткой.
Вадим хихикнул в кулак. Подруги переглянулись.
Отец медленно положил вилку. Вытер усы салфеткой.
— За твой дом, говоришь, сватья?
— А чей же еще? — удивилась она. — Я идеолог! Я вдохновитель!
Отец наклонился к своей старой кожаной сумке, стоявшей у ног. Достал папку.
— А я вот, Зинаида Львовна, человек казенный. Я бумагам верю.
Он положил на стол выписку из ЕГРН. Свежую, с синей печатью.
— Читай, Вадим. Вслух.
Муж нехотя взял лист.
— Земельный участок… Кадастровый номер… Правообладатель… — он запнулся. Глаза его округлились. — Ельцов Борис Иванович.
— Что?! — Зинаида Львовна выронила вилку. — Какой еще Ельцов? Это ошибка!
— Читаем дальше, — спокойно продолжил отец. — Жилой дом… Правообладатель… Ельцов Борис Иванович. Дата регистрации — неделю назад.
Тишина в комнате стала такой плотной, что звенело в ушах.
— Это подлог! — взревела свекровь, вскакивая так, что стул опрокинулся. — Мы строили! Мы деньги давали! Иркину квартиру продали! Это совместно нажитое!
— Иркину квартиру продал я, по доверенности, — голос отца звучал как удары молота. — Деньги поступили на мой счет. И со своего счета я оплачивал участок, блоки, цемент, кровлю. Каждый саморез.
Он вывалил на стол ворох чеков.
— Вот. Везде моя фамилия. А ваши деньги где, Зинаида Львовна? Вы хоть рублем вложились? Или только макаронами кормили?
— Я… я руководила! — запиналась она. — Это мой труд! Вадик, скажи им!
Вадим сидел бледный, вжимая голову в плечи.
— Мам… ну… папа Иры правда всё покупал… Ты же сама сказала, тебе чеки не нужны…
Отец встал.
— В общем так. Дом мой. Я его дочери дарю. Дарственная уже у нотариуса, завтра подпишем. А вы, гражданка, здесь никто. Гостья.
— Я никуда не пойду! — визжала свекровь. — Я полицию вызову!
— Вызывайте, — кивнул отец. — Покажете им прописку. Ах да, вы же у себя в квартире прописаны. Вот туда и отправляйтесь. Даю час на сборы.
— Вадим! — рявкнула она. — Собирайся! Мы уходим! Больше сюда не вернусь, проклятые аферисты!
Вадим медленно поднялся. Посмотрел на мать — красную, потную, злобную. Потом на меня. Потом на теплый камин, который он сам разжигал полчаса назад.
— Мам… — тихо сказал он. — Ты иди. Я потом приеду. Вещи перевезти.
— Что?! — она замерла в дверях. — Ты бросишь мать ради этих… жуликов?
— Я остаюсь с женой, — он сел обратно и налил себе морсу. Руки у него тряслись.
Зинаида Львовна ушла со скандалом. Она проклинала нас до седьмого колена, обещала суды, кары небесные и порчу. Отец просто закрыл за ней тяжелую металлическую дверь и повернул замок на два оборота. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета в новую жизнь.
Суды она, конечно, пыталась устроить. Бегала к юристам, кричала про мошенничество. Но против банковских выписок и чеков эмоции не работают. Юристы только разводили руками: «Бабушка, вы деньги давали? Нет. Расписки есть? Нет. До свидания».
С Вадимом мы прожили еще полгода. Он старался, даже грядки копал. Но я видела: он скучает по маминым командам. Ему нужна была генеральша, а я хотела партнера. Мы развелись спокойно.
Сейчас я живу в доме одна. Отец часто приезжает на рыбалку.
Вчера я переклеила обои в той самой «солнечной спальне» на первом этаже. Содрала помпезные вензеля, которые выбирала свекровь, и покрасила стены в спокойный оливковый цвет.
Здесь больше не пахнет чужой злобой. Здесь пахнет деревом, кофе и спокойствием. И это, пожалуй, самый дорогой запах в мире.
