Аня знала: если посидеть в тепле торгового центра еще пять минут, охранник выведет ее под локти. Он уже дважды проходил мимо, красноречиво поглядывая на ее грязные ботинки.
Ноябрь в этом году выдался злой. Ветер не просто дул — он пробирался под тонкую куртку, которую Аня нашла неделю назад у баков. В животе было тихо и пусто. Последний раз она ела вчера утром — половину засохшей булки.
Три месяца назад у Ани была комната в общежитии, работа фасовщицей и кот Барсик. Потом цех закрыли, хозяйка комнаты потребовала оплату за два месяца вперед, а когда денег не нашлось — сменила замки, пока Ани не было дома. Паспорт, теплые вещи, немногочисленные сбережения — всё осталось там. Участковый только развел руками: «Гражданско-правовые отношения, разбирайтесь в суде». В каком суде, если у тебя нет даже денег на проезд?
— Девушка, вы меня слышите?
Аня вздрогнула. Перед ней стоял мужчина. Дорогое пальто, идеально выбрит, в руках — стаканчик с кофе, от которого шел ароматный пар. Пахло корицей и чем-то неуловимо дорогим — кажется, кожей нового автомобиля.
— Я сейчас уйду, не зовите никого, — голос у Ани был скрипучий, простуженный.
— Сидите, — мужчина брезгливо осмотрел скамейку, но все же присел на самый край. — Меня зовут Глеб. У меня к вам деловое предложение.
Аня сжалась в комок. Она знала, какие предложения делают бездомным девушкам.
— Я не по этой части. Лучше с голоду… пропасть.
— Мне не нужно о чем вы подумали, — жестко перебил Глеб. — Мне нужно ваше присутствие со мной. Вы подходите идеально.
Аня подняла на него глаза. В них не было обиды, только усталость.
— За присутствие платят?
— Платят. Мне нужно, чтобы вы поужинали со мной и моей матерью. Она прилетела из-за границы, чтобы женить меня. Если я приведу приличную девушку, она начнет планировать свадьбу. Если я приведу вас — она улетит первым же рейсом в сильном расстройстве чувств.
Глеб достал бумажник. Вытащил две пятитысячные купюры.
— Это задаток. Приведете себя в порядок — поверхностно. Мне не нужна красавица, мне нужно сильное впечатление. Но запах… С запахом надо что-то делать. Вон там есть душевые для дальнобойщиков, на цокольном этаже. Я оплачу.
Аня смотрела на красные бумажки. Для нее это была зима в тепле. Это была еда на месяц. Это был шанс восстановить паспорт.
— Я согласна.
Глеб не повез ее в бутик. Он купил в ближайшем масс-маркете джинсы, бесформенный свитер ядовито-зеленого цвета и грубые ботинки.
— Отлично, — оценил он, когда Аня вышла из душевой, мокрая, с красным от горячей воды лицом. — Выглядишь как городская сумасшедшая. Инна Павловна оценит.
— Инна Павловна — ваша мама? — спросила Аня, завязывая шнурки. Руки все еще дрожали, но уже не от холода, а от сытости — Глеб купил ей сэндвич.
— Мачеха. Но воспитывала меня с пяти лет. Женщина с сильным характером. Владеет сетью клиник. Считает, что я должен жениться на дочке ее партнера. А я считаю, что должен жить спокойно.
В машине было тепло. Аня пригрелась и начала клевать носом, но Глеб резко затормозил у ресторана.
— Соберись. Твоя задача — молчать, есть и глупо хихикать. Имя… пусть будет Кристина. Ты — художница-абстракционистка. В поиске себя.
— Я не умею рисовать.
— Тем лучше. Современное искусство — это когда никто не понимает, что нарисовано.
Ресторан был похож на музей. Хрусталь, крахмальные скатерти, тихая музыка. За угловым столиком сидела женщина лет шестидесяти. Осанка королевы, взгляд прокурора.
— Ты опоздал, — сухо бросила она, даже не глянув на часы.
— Пробки, мама. Знакомься, это Кристина. Моя муза.
Инна Павловна медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по ядовитому свитеру Ани, по ее обветренным рукам с короткими, неровными ногтями.
— Муза? — переспросила она ледяным тоном. — Ты нашел ее на свалке, Глеб? Это твой очередной бунт?
— Мы познакомились на биеннале, — Глеб отодвинул стул. — Кристина — самородок.
Ужин начался в полной тишине. Аня старалась выполнить уговор: громко размешивала сахар в чае. Ей было стыдно, невыносимо стыдно перед этой ухоженной женщиной, но мысль о деньгах заставляла играть роль.
Стало жарко. Аня потянула ворот свитера, чтобы глотнуть воздуха. Из-под горловины выскочила цепочка с тяжелым серебряным медальоном. Он был старый, потертый, с глубокой царапиной посередине. Единственное, что Аня не продала, даже когда голодала. Память о маме.
Инна Павловна застыла с вилкой в руке. Ее взгляд, до этого полный презрения, приковался к шее Ани.
— Откуда… — голос женщины дрогнул. — Откуда у тебя эта вещь?
Аня испуганно схватилась за кулон.
— Это мое.
— Сними, — потребовала Инна. Это был не приказ, это была мольба. — Покажи. Там сзади… там должна быть вмятина? Будто зубом прикусили?
Аня похолодела.
— Откуда вы знаете?
— Дай сюда! — Инна Павловна вскочила, опрокинув бокал с водой.
Глеб напрягся, готовый вмешаться.
— Мама, ты чего? Это бижутерия.
Но Инна его не слышала. Она протянула дрожащую руку к медальону. Аня, сама не понимая почему, расстегнула замочек и вложила теплый металл в ладонь женщины.
Инна перевернула кулон. Провела пальцем по вмятине. И вдруг закрыла лицо руками. Плечи под строгим жакетом затряслись.
— Марина… — прошептала она. — Маришка…
— Мою маму звали Марина, — тихо сказала Аня. — Марина Сотникова.
Инна Павловна подняла на нее глаза. Тушь потекла, идеальное лицо отразило глубокую печаль.
— Сотникова — это фамилия мужа. Наша девичья — Ветровы.
Аня почувствовала сильную слабость. Ветрова. Так было написано в мамином свидетельстве о рождении, которое сгорело вместе с паспортом.
— Она… ее нет? — спросила Инна, глядя на Аню с ужасом и надеждой одновременно.
— Два года назад, — Аня сглотнула ком в горле. — Тяжелая болезнь. Лекарств не хватило. Мы жили… трудно.
— Трудно… — Инна рухнула на стул. — Господи, трудно… А я жила в роскоши. Я искала ее, девочка. Клянусь, я искала. Двадцать лет назад мы поругались. Из-за глупости, из-за наследства бабушкиного. Я была старшая, жадная, глупая. Наговорила ей гадостей, выгнала. Думала, она приползет просить прощения. А она гордая была. Исчезла.
Глеб сидел молча, переводя взгляд с мачехи на «бродяжку». Спектакль пошел не по плану, превращаясь в драму.
— Ты — дочь Марины, — утвердительно сказала Инна. Она взяла Аню за руку. Ладонь у Инны была горячая, влажная. — Ты моя племянница. Родная кровь.
— Я не знала, — прошептала Аня. — Мама говорила, что у нее никого нет. Что она сирота.
— Она вычеркнула меня, — горько усмехнулась Инна. — И была права. А ты… ты живешь на улице? Глеб сказал, он нашел тебя…
— Я работаю над проектом, — начала было Аня по легенде, но Инна перебила.
— Не ври мне. Я вижу. Я вижу мамины глаза и одежду с чужого плеча. Где ты живешь?
— Нигде. Меня выгнали три месяца назад.
Инна Павловна медленно встала. Вытерла лицо салфеткой, возвращая себе остатки самообладания.
— Собирайся. Мы едем домой.
— Я не поеду, — Аня отдернула руку. — Вы выгнали маму. Вы жили богато, пока она мыла полы в подъездах, чтобы меня прокормить. А теперь хотите поиграть в добрую тетушку?
— Не хочу, — твердо сказала Инна. — Я не могу исправить прошлое. И маму твою не верну. Но я не позволю ее дочери пропадать в подворотне. Это не благотворительность, Аня. Это долг. Можешь ненавидеть меня, но жить ты будешь в человеческих условиях.
Она повернулась к пасынку.
— Глеб, вези нас ко мне. И вызови завтра юриста. Будем восстанавливать документы.
Глеб кивнул, впервые глядя на мачеху не как на тирана, а как на живого человека.
— Хорошо. Но, мама… Есть нюанс.
— Какой еще нюанс?
— Мы с Аней… как бы это сказать… Мы же не родственники? Ты вышла за отца, когда мне было пять.
Инна удивленно посмотрела на него, потом на Аню.
— Ты о чем думаешь, Глеб? Девочка с улицы, голодная, а у тебя…
— А у меня впервые за десять лет появился интерес к семейным ужинам, — усмехнулся Глеб. — Кровного родства нет. Значит, законом не запрещено.
Аня покраснела так, что это стало видно даже сквозь слой уличной пыли.
Жизнь в огромной квартире Инны Павловны была похожа на сон. Аня ожидала нравоучений, контроля, но тетка оказалась другой. Она была тихой. Вечерами они сидели на кухне, и Инна рассказывала про их с Мариной детство. Про то, как делили игрушки, как бегали на танцы. Аня узнавала маму другой — не уставшей женщиной с серым лицом, а веселой, дерзкой девчонкой.
— Ты похожа на нее, — говорила Инна, глядя, как Аня жадно читает книги из домашней библиотеки. — Но характер мой. Упертая.
Глеб приезжал часто. Теперь ему не нужно было придумывать поводы. Он привозил документы, помог с восстановлением паспорта. Аня устроилась на работу — не к ним в фирму (отказалась наотрез, чтобы не быть «блатной»), а в цветочный магазин неподалеку. Ей нравилось возиться с растениями, они не предавали.
Через полгода, теплым майским вечером, Глеб встретил ее у выхода из магазина.
— Привет, «муза».
Аня улыбнулась. Она изменилась. Появился румянец, волосы заблестели, а в глазах исчез тот испуг, который был еще зимой.
— Привет, эксплуататор. Опять нужно маму пугать?
— Нет. Мама теперь пугает меня тем, что перепишет все наследство на тебя, если я тебя обижу.
Глеб подошел ближе.
— Я пришел пригласить тебя на ужин. Не по работе. Без сценария. И платить не буду, сразу предупреждаю.
— А кормить будешь? — прищурилась Аня.
— Буду. И слушать буду. Мне интересно, какая ты настоящая, Аня Ветрова. Без масок.
Она посмотрела на него. На того, кто полгода назад купил ее время за две бумажки, а в итоге подарил семью. Пусть сложную, с чувством вины и старыми обидами, но семью.
— Я люблю итальянскую кухню, — сказала Аня. — И ненавижу зеленые свитера.
— Запомнил, — Глеб открыл перед ней дверь машины.
На шее у Ани, поверх простенького платья, блестел старый серебряный кулон. Вмятина на нем напоминала о том, что даже металл гнется под ударами судьбы, но не ломается. Как и люди.
