Телефон зазвонил в семь утра. Я как раз собиралась на работу — красила губы перед зеркалом в прихожей. Номер был незнакомый, но что-то внутри ёкнуло. Какое-то предчувствие.
— Алло?
— Марина? Это Валентина Сергеевна.
Рука с помадой замерла. Валентина Сергеевна. Бывшая свекровь. Женщина, которую я не слышала два года — с тех пор, как развелась с её сыном. Женщина, от одного голоса которой у меня до сих пор сжимается что-то внутри.
— Слушаю, — сказала я ровно.
— Марина, мне нужна помощь. Я знаю, что не имею права просить, но мне больше не к кому обратиться.
В её голосе было что-то новое. Что-то, чего я никогда раньше не слышала. Растерянность? Страх? Валентина Сергеевна — и страх? Та самая железная женщина, которая десять лет смотрела на меня как на пустое место?
— Что случилось?
— Можно я приеду? Это не телефонный разговор.
Я посмотрела на часы. До работы час. Могу опоздать — директор поймёт, я редко прошу.
— Приезжайте.
* * *
Пока ждала, варила кофе и думала о том, как странно устроена жизнь.
Десять лет назад я вышла замуж за Игоря Кравцова — высокого, обаятельного, с ямочками на щеках. Мне было двадцать пять, ему тридцать. Казалось — вот оно, счастье. Любовь, семья, дети…
Детей так и не случилось. А вот свекровь — случилась сразу.
Валентина Сергеевна невзлюбила меня с первой встречи. Я это поняла по её взгляду — холодному, оценивающему. Она осмотрела меня с головы до ног, как осматривают товар на рынке, и поджала губы.
— Игорёк, ты уверен? — спросила она сына, будто меня не было в комнате. — Она какая-то… простенькая.
Игорь тогда засмеялся, обнял мать:
— Мам, ну ты что! Марина — замечательная!
— Посмотрим, — сказала Валентина Сергеевна.
И начала смотреть. Десять лет — каждый день.
Мы жили отдельно, слава богу, но свекровь приезжала минимум раз в неделю. Без предупреждения, разумеется. Открывала дверь своим ключом — Игорь дал ей запасной, несмотря на мои возражения — и начинала инспекцию.
— Марина, почему пыль на шкафу? Ты совсем за домом не следишь?
— Марина, это что за суп? Игорёк такое не ест, он привык к домашней еде.
— Марина, ты опять в этом платье? Могла бы и приодеться, когда свекровь в гости приходит.
Я терпела. Улыбалась, извинялась, обещала исправиться. Игорь в такие моменты делал вид, что не слышит. Утыкался в телефон или выходил «подышать».
— Он просто не хочет ссориться с матерью, — объясняла я себе. — Он меня любит, просто не знает, как сказать ей.
Наивная дурочка.
* * *
С годами становилось только хуже.
Когда мне исполнилось тридцать и детей всё не было, Валентина Сергеевна нашла новую тему для разговоров.
— Марина, это ведь из-за тебя у вас нет детей, да? Ты проверялась? У Игорька всё в порядке, я знаю.
— Мы проверялись вместе, — отвечала я, стиснув зубы. — Врачи говорят, что нужно время.
— Время! — Валентина Сергеевна всплескивала руками. — Сколько можно ждать? Игорьку уже тридцать пять, ему пора стать отцом! А ты…
Она не договаривала. Но взгляд говорил всё: неполноценная, пустая, не способная дать сына наследника.
Игорь молчал. Всегда молчал.
Однажды я не выдержала и попросила его поговорить с матерью.
— Игорь, она меня унижает. Каждый раз, когда приезжает. Ты можешь хоть что-то сказать?
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то непристойное.
— Марина, это моя мать. Она желает нам добра. Просто у неё такой характер. Потерпи.
— Я терплю десять лет!
— Ну и потерпи ещё. Что тебе, сложно?
В ту ночь я впервые подумала о разводе.
* * *
Но по-настоящему сломалась я на годовщину свадьбы. Десять лет вместе — круглая дата. Я накрыла стол, купила красивое платье, сделала причёску. Ждала Игоря с работы.
Он пришёл в одиннадцатом часу. Пьяный.
— С коллегами отмечали проект, — буркнул он, стягивая ботинки. — А чего стол накрыт?
— У нас годовщина, — сказала я тихо. — Десять лет.
— А, точно. Извини, забыл. Завтра отметим, ладно?
И ушёл спать.
Я сидела за пустым столом, смотрела на остывающий ужин и понимала: всё. Хватит.
На следующий день приехала Валентина Сергеевна — как чувствовала.
— Марина, Игорёк говорит, ты вчера скандал закатила? Из-за какой-то годовщины? Ты совсем уже? Мужчина работает, устаёт, а ты со своими претензиями!
— Я не закатывала скандал, — ответила я.
— Не ври мне! Я знаю тебя как облупленную. Ты вечно всем недовольна, вечно тебе чего-то не хватает. Игорёк на тебя жизнь положил, а ты?
— Я на него тоже положила десять лет.
Валентина Сергеевна побагровела.
— Что ты себе позволяешь?! Да тебя любая нормальная женщина на руках бы носила за такого мужа! А ты? Дети где? Домашнего уюта нет! Игорёк от тебя к друзьям сбегает, потому что дома — кислая физиономия!
Я встала.
— Валентина Сергеевна. Я прошу вас уйти.
Она уставилась на меня, будто не веря своим ушам.
— Что?
— Уйдите из моего дома. Сейчас.
— Из твоего дома?! Да это квартира моего сына! Ты тут никто!
— Квартира куплена на наши общие деньги. Я работала не меньше Игоря. И я прошу вас уйти.
Валентина Сергеевна схватила сумку и пошла к двери. На пороге обернулась:
— Ты об этом пожалеешь, девочка. Кто ты без Игоря? Пустое место! Никому не нужная! Ты ещё приползёшь на коленях, но я тебя не прощу. Никогда!
Дверь хлопнула так, что посыпалась штукатурка.
* * *
Развод занял полгода. Игорь, к моему удивлению, не сопротивлялся. Наверное, ему и самому давно хотелось свободы. Квартиру разменяли, имущество поделили. Обошлось без скандалов — он боялся огласки, всё-таки руководитель отдела в крупной компании.
Валентина Сергеевна при разводе не присутствовала. Игорь сказал, что она «расстроена» и «не хочет меня видеть». Я только плечами пожала. Взаимно.
После развода я переехала в маленькую однушку на окраине. Первый месяц плакала каждую ночь — не по Игорю, нет. По десяти годам жизни, которые утекли впустую. По себе — той наивной девочке, которая верила, что любовь всё победит.
Потом взяла себя в руки. Устроилась на новую работу — старший бухгалтер в хорошей фирме. Записалась на йогу. Завела кота. Жизнь потихоньку налаживалась.
Через год встретила Костю — спокойного, надёжного, с добрыми глазами. Он был разведён, растил дочку-подростка. Мы начали встречаться — без спешки, без драм. Просто два взрослых человека, которые нашли друг друга.
Об Игоре я почти не вспоминала. Знала только, что он женился повторно — на молоденькой девочке из своего офиса. Двадцать три года, длинные ноги, звонкий смех. Интересно, как её приняла Валентина Сергеевна?
А теперь — этот звонок.
* * *
Звонок в дверь. Я открыла.
На пороге стояла старуха. Нет, правда — старуха. Я не сразу узнала в ней ту величественную даму, которая десять лет смотрела на меня сверху вниз.
Валентина Сергеевна постарела лет на двадцать. Седые волосы, потухший взгляд, сгорбленные плечи. Одета в какое-то серое пальто — она, которая всегда следила за собой безупречно.
— Здравствуй, Марина.
— Проходите.
Она вошла, огляделась. Маленькая квартира, скромная мебель. Кот Барсик спрыгнул с дивана и скрылся в спальне.
— Чаю? — спросила я.
— Не откажусь.
Мы сели на кухне. Валентина Сергеевна обхватила чашку обеими руками, словно грелась.
— Я даже не знаю, с чего начать, — сказала она.
— Начните с того, зачем пришли.
Она помолчала. Потом заговорила — тихо, глухо, совсем не тем командным голосом, который я помнила.
— Игорь… он бросил меня. Полгода назад. После свадьбы с этой… с Настей.
Я молчала, ждала продолжения.
— Сначала они переехали. Он сказал — Настенька хочет жить ближе к своим родителям. Я поняла, не стала возражать. Потом он стал реже звонить. Раз в неделю, раз в две… Потом и вовсе перестал.
— А вы пробовали сами звонить?
— Конечно! — Валентина Сергеевна подняла на меня глаза. — Но он не брал трубку. А когда брал — говорил, что занят. Что Настя не любит, когда он долго разговаривает по телефону. Что у них «своя жизнь».
Я невольно хмыкнула. Знакомые интонации. Только раньше эти слова адресовались мне.
— А потом… потом я приехала к ним без предупреждения. Хотела сделать сюрприз, привезла пирог.
— И что?
Валентина Сергеевна сжала чашку так, что побелели костяшки.
— Настя открыла дверь и сказала… сказала, чтобы я больше не приезжала без приглашения. Что у них семья, что они ждут ребёнка, и им не нужны «визиты из прошлого». Игорь стоял за её спиной и молчал. Молчал!
Она замолчала. По щеке покатилась слеза — я впервые видела, как она плачет.
— Я два месяца ждала, что он позвонит. Извинится. Объяснит. Ничего. Тишина. А потом… потом пришло письмо от юриста.
— Какое письмо?
— Игорь требует вернуть деньги, которые я у него занимала. Сто пятьдесят тысяч. Три года назад, на ремонт квартиры. Я думала — это помощь, он же сын… А оказалось — долг. С процентами.
Я откинулась на спинку стула.
— И что вы хотите от меня?
Валентина Сергеевна подняла на меня красные глаза.
— Марина, у меня нет таких денег. Пенсия — семнадцать тысяч. Квартира — однушка в хрущёвке. Если Игорь подаст в суд…
— Он подаст, — сказала я спокойно. — Точнее, подаст Настя. Это её почерк, уверена.
— Я знаю. Марина, я пришла просить… Может быть, ты могла бы поговорить с Игорем? Он тебя уважал. Может, прислушается?
Я молчала. Смотрела на эту женщину — сломленную, жалкую — и не чувствовала злорадства. Странно. Думала, что буду торжествовать. А вместо этого — пустота.
— Валентина Сергеевна, — сказала я наконец. — А помните, что вы мне говорили при разводе? На пороге этой квартиры — только не этой, а нашей с Игорем?
Она вздрогнула.
— Вы сказали: «Кто ты без Игоря? Пустое место. Никому не нужная. Ты ещё приползёшь на коленях, но я тебя не прощу. Никогда».
Валентина Сергеевна опустила голову.
— Я помню.
— А помните, что говорили мне все эти десять лет? Каждый раз, когда приезжали? «Марина, почему пыль? Марина, почему суп невкусный? Марина, почему детей нет? Марина, ты — никто».
— Марина…
— Я терпела. Десять лет. Улыбалась, извинялась, старалась быть хорошей женой и невесткой. А вы… вы ни разу — слышите, ни разу! — не сказали мне доброго слова.
Валентина Сергеевна молчала. Слёзы текли по её щекам.
— И сейчас вы пришли ко мне. Не потому что поняли, как были неправы. Не потому что хотите извиниться. А потому что вам нужна помощь. Потому что больше не к кому идти.
— Мне правда не к кому, — прошептала она.
— Знаете, почему? Потому что вы так обращались не только со мной. Вы всех вокруг считали ниже себя. Подруги? Они от вас отвернулись, когда вы в очередной раз указали им на их место. Родственники? То же самое. Вы остались одна, Валентина Сергеевна. Совсем одна. И это не моя вина и не вина Насти. Это ваш выбор.
Она подняла на меня взгляд — потерянный, несчастный.
— Марина, я понимаю… Я была неправа. Ко многому. Я тогда не думала, что…
— Что однажды окажетесь на моём месте?
Она кивнула.
Я встала, подошла к окну. За окном серое зимнее утро, голые деревья, редкие прохожие. Обычный день. А у меня в кухне сидит женщина, которая десять лет делала мою жизнь невыносимой.
— Валентина Сергеевна, — сказала я, не оборачиваясь. — Вы помните, как я однажды попросила вас о помощи? Три года назад?
— Н-нет…
— Я тогда заболела. Серьёзно, с температурой под сорок. Игорь был в командировке. Я позвонила вам — попросила привезти лекарства, потому что сама не могла встать.
— Я…
— Вы сказали: «Марина, не выдумывай. Подумаешь, температура. Я в твои годы с температурой в поле работала. Сама справишься». И повесили трубку.
Я повернулась к ней.
— Я сама справилась. Доползла до аптеки, купила лекарства, выздоровела. И тогда поняла окончательно: я для вас — никто. Чужой человек. Даже не человек — функция. Жена вашего сына. Прислуга, которая плохо справляется со своими обязанностями.
Валентина Сергеевна молчала.
— Вы сейчас пришли ко мне и просите поговорить с Игорем. Хотите знать мой ответ?
Она посмотрела на меня с надеждой — жалкой, робкой.
— Мой ответ — нет. Сами справитесь.
* * *
Валентина Сергеевна вздрогнула, будто я её ударила.
— Марина…
— Это ваши слова, Валентина Сергеевна. Я просто их повторяю. «Не выдумывай. Сама справишься».
Она сидела неподвижно. Потом медленно встала, опираясь на стол.
— Я понимаю. Ты имеешь право…
— Имею. Впервые за много лет — имею право сказать вам то, что думаю. И знаете что? Это не месть. Это просто… справедливость. Вы десять лет учили меня, что каждый сам за себя. Что нельзя быть слабой. Что никто никому ничего не должен. Так вот — я усвоила урок.
Валентина Сергеевна пошла к двери. На пороге обернулась:
— Ты изменилась, Марина.
— Да. Благодаря вам.
— Это… это не комплимент.
— Я знаю.
Она постояла ещё мгновение. Потом сказала тихо:
— Прости меня. За всё.
И вышла.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Руки дрожали. Но внутри — странное спокойствие. Будто камень наконец упал с души.
* * *
Вечером позвонил Костя.
— Как ты? Голос какой-то странный.
Я рассказала про визит Валентины Сергеевны. Про наш разговор. Про свои слова.
Костя помолчал.
— Ты жалеешь?
Я задумалась. Жалею ли?
— Нет. Наверное, должна. Она ведь старая женщина, одинокая. Ей плохо. А я… я могла бы помочь.
— Но?
— Но я помню, как мне было плохо все эти годы. И никто — никто, Костя! — не протянул мне руку. Она могла быть другой. Могла относиться ко мне по-человечески. Но она выбрала — унижать, контролировать, давить. Это был её выбор.
— И ты сделала свой.
— Да. И я с ним живу.
Костя вздохнул:
— Знаешь, что я думаю? Ты не обязана её спасать. Но ты можешь попробовать… не из-за неё. Ради себя.
— В смысле?
— Месть — она ведь съедает. Даже справедливая. Ты вроде отомстила, а внутри — пусто. Знакомо?
Я молчала. Он был прав. Внутри было пусто.
— Я не говорю, что нужно бежать к ней с деньгами и объятиями. Просто… подумай. Может, есть способ закрыть эту историю так, чтобы тебе самой стало легче?
* * *
Я думала всю ночь.
Крутила в голове наш разговор, свои слова, её слёзы. Вспоминала все обиды — их было много, и каждая до сих пор болела. Но Костя был прав: месть не принесла облегчения. Только усталость.
Утром я достала телефон и нашла номер Игоря. Он не изменился — всё тот же, что был при нашем браке.
Долго смотрела на экран. Потом набрала.
— Алло?
Голос Игоря — такой знакомый и такой чужой.
— Игорь, это Марина.
Пауза.
— Марина? Чего тебе?
Всё тот же тон. Раздражённый, снисходительный. Ничего не изменилось.
— Мне — ничего. Я звоню по поводу твоей матери.
— А, она уже к тебе приползла? — он усмехнулся. — Надо же.
— Игорь, она старая и одинокая женщина. Твоя мать. А ты с неё деньги через суд требуешь.
— Это не твоё дело.
— Ты прав, не моё. Но я всё равно скажу: то, что ты делаешь — мерзко.
— Марина, не начинай. Ты всегда была такой… правильной. Достала уже.
— Я звоню не для того, чтобы читать тебе мораль. Я звоню, чтобы сказать: можешь не подавать в суд. Я отдам твоей матери эти деньги.
Пауза.
— Что?
— Сто пятьдесят тысяч. Я их заплачу вместо неё.
— С какой стати?
— Потому что у меня есть совесть. В отличие от тебя.
Игорь хмыкнул:
— Ну-ну. Как хочешь. Но учти — это твой выбор. Я никого не заставлял.
— Я знаю. Номер счёта скинь.
Он скинул. Я перевела деньги — те, что откладывала на отпуск.
Потом позвонила Валентине Сергеевне.
— Алло? — её голос был тусклым, безжизненным.
— Валентина Сергеевна, это Марина. Я погасила ваш долг перед Игорем.
Молчание.
— Что?.. Зачем?..
— Затем, что не хочу быть такой, как вы. Или как он. Я не хочу жить с обидой внутри. Не хочу мстить. Хочу просто… жить дальше.
— Марина, я… я не знаю, что сказать…
— Ничего не говорите. Просто запомните: деньги — это не прощение. Я не простила ни вас, ни его. Но я закрываю эту страницу. Для себя.
— Я отдам, — зашептала она. — Я обязательно отдам, с пенсии буду откладывать…
— Не нужно. Считайте это… платой за урок. Вы многому меня научили, Валентина Сергеевна. В том числе — какой я не хочу быть.
Я помолчала.
— Прощайте.
И повесила трубку.
* * *
Прошёл год.
Я вышла замуж за Костю. Тихая свадьба, только близкие. Его дочка Ксюша была свидетельницей — она ко мне привязалась, и я к ней тоже. Теперь мы живём втроём, и кот Барсик — вчетвером, если считать его.
О Валентине Сергеевне я больше не слышала. Да и не хочу слышать, если честно. Та история — закончена. Деньги я отдала не ей, а себе. Чтобы не нести эту тяжесть дальше.
Игорь, говорят, развёлся с Настей. Та забрала ребёнка и уехала к родителям. Подробностей не знаю и знать не хочу.
Иногда я думаю: а что, если бы я тогда отказала? Не заплатила долг, не позвонила Игорю? Наверное, ничего страшного бы не случилось. Валентина Сергеевна как-нибудь выкрутилась бы — люди живучие. А я бы… я бы продолжала носить в себе эту обиду, этот камень.
Костя был прав: месть съедает. Даже справедливая.
Я не стала хорошей христианкой, простившей врагов. Нет. Я просто устала ненавидеть. Устала помнить. Устала быть жертвой.
Теперь я — это просто я. Марина Соколова. Жена, почти-мама, бухгалтер, хозяйка толстого кота. Обычная женщина с обычной жизнью. И это — лучшее, что я могла себе пожелать.
* * *
На днях Ксюша спросила:
— Мам, а у тебя была свекровь? Ну, от первого мужа?
Я улыбнулась:
— Была.
— Какая она была?
— Сложная. Очень сложная.
— А ты с ней общаешься?
— Нет. Мы… у нас разные дороги.
Ксюша задумалась.
— А ты обижаешься на неё?
Я помолчала, глядя в окно. За окном — весна, зеленеют деревья, смеются дети во дворе.
— Нет, Ксюш. Уже нет.
И это была правда.
