Зал ресторана «Олимп» был залит холодным, почти хирургическим светом хрустальных люстр. Сегодня клан Ланских отмечал юбилей семейного дела, и за огромным столом, накрытым на пятьдесят персон, собрались все: от дальних родственников до ключевых бизнес-партнеров. Анна сидела по левую руку от своего мужа Дмитрия, чувствуя себя мишенью в тире. Напротив неё, во главе стола, восседала Надежда Петровна — женщина, чьё сердце, казалось, было высечено из того же мрамора, что и колонны этого зала. Она никогда не скрывала своей ненависти к Анне. Для неё невестка была «вирусом», который проник в их благородную кровь, соблазнив наследника империи своей простотой и отсутствием родословной.
Дмитрий весь вечер был напряжен. Он постоянно поправлял галстук и избегал взгляда жены, словно заранее знал о сценарии, который его мать приготовила для этого торжества. Надежда Петровна вела себя подчеркнуто вежливо, что пугало Анну больше, чем открытая агрессия. Свекровь то и дело поднимала тосты, рассуждая о «чистоте рядов» и о том, что «сорняки нужно выпалывать до того, как они задушат розы». Гости одобрительно гудели, не понимая, что каждая фраза — это завуалированный удар по женщине, которая сидела в паре метров от них.
Кульминация наступила, когда официанты начали разливать коллекционное шампанское для главного тоста вечера. Анна заметила, как Надежда Петровна на мгновение отвлекла Дмитрия каким-то вопросом, и в этот короткий промежуток времени её рука, украшенная массивным перстнем с секретом, зависла над фужером Анны. Легкое движение пальца — и крошечный, почти прозрачный кристалл канул в золотистые пузырьки. Это было сделано с грацией профессионального отравителя, но свекровь не учла одного: Анна, выросшая в не самых благополучных районах города, обладала зрением хищника и привычкой никогда не выпускать из поля зрения свои вещи, особенно еду и напитки.
— А теперь, дорогие мои, — Надежда Петровна встала, и её голос прозвучал как шелест змеи в сухой траве. — Я хочу поднять этот бокал за нашу новую родственницу. Анна, ты вошла в наш дом с пустыми руками, но с большими амбициями. Пусть этот глоток станет для тебя символом того, что каждый получает по заслугам. Пей, дорогая, до самого дна. Это вино — как наша правда: оно сладкое для своих и смертельное для врагов.
Анна посмотрела на свой бокал. Внутри всё заледенело. Она знала, что в этом перстне Надежда Петровна хранила концентрат редкого растительного нейротоксина, который действовал не сразу, вызывая сначала легкую эйфорию, а затем полный паралич дыхательных путей. Свекровь прошептала так тихо, что услышала только Анна: «Умри, нищенка. Ты никогда не получишь наследство Ланских».
В зале повисла выжидательная тишина. Все глаза были прикованы к Анне. В этот момент в дальнем конце зала кто-то из официантов уронил поднос с посудой. Раздался оглушительный грохот, заставивший гостей обернуться. Этих трех секунд Анне хватило. Движение было неуловимым: она имитировала испуг, дернулась, и её рука с фужером на мгновение скрылась за широкой спиной Дмитрия, столкнувшись с фужером свекрови. Когда Надежда Петровна снова посмотрела на невестку, та уже подносила бокал к губам.
— За правду, — ответила Анна, глядя свекрови прямо в глаза.
Они обе выпили до дна. Свекровь удовлетворенно опустилась на стул, на её губах играла торжествующая ухмылка. Она уже представляла, как через двадцать минут Анне станет плохо, как её спишут на «внезапную остановку сердца» или «аллергическую реакцию», и как её сын наконец-то освободится от этой обузы. Надежда Петровна не заметила крошечной капли шампанского на своем собственном фужере, которая была чуть более мутной, чем остальное вино.
Анна поставила бокал на стол. Она чувствовала, как адреналин пульсирует в венах. Она знала, что у неё есть ровно двадцать две минуты до того, как яд начнет действовать в организме свекрови. Но это время ей было нужно не для побега. Ей нужно было, чтобы все присутствующие услышали то, что она приготовила в ответ. Она открыла свою сумочку и достала оттуда папку, которую Надежда Петровна приняла бы за обычный поздравительный адрес. Но это был не адрес. Это были результаты аудита швейцарских счетов Ланских, которые Анна, как профессиональный юрист-международник, тайно собирала последний год.
— Знаете, Надежда Петровна, — Анна заговорила громко, перекрывая гул голосов. — Вы правы. Правда — это очень горькая штука. И раз уж сегодня день откровений, я хочу поделиться с гостями одной интересной новостью. Ваша империя, о которой вы так много говорите, на самом деле пуста. Все активы были выведены вами лично в обход совета директоров еще три года назад. И единственный человек, который сейчас владеет правом требования по вашим долгам — это я.
Надежда Петровна хотела что-то возразить, но вдруг почувствовала странную тяжесть в языке. Её веки стали свинцовыми, а в груди появилось неприятное чувство сдавленности. Она посмотрела на свои руки и с ужасом увидела, как её пальцы начинают неестественно синеть. Она попыталась вдохнуть, но воздух входил в легкие с трудом, словно сквозь узкую трубочку.
Тишина в зале «Олимпа» стала настолько плотной, что в ней отчетливо слышалось прерывистое, свистящее дыхание Надежды Петровны. Свекровь пыталась выпрямиться, ухватиться за край тяжелого дубового стола, но её пальцы, унизанные бриллиантами, беспомощно скользили по гладкой поверхности. Она хотела закричать, позвать охрану, обвинить Анну в безумии, но вместо слов из её горла вырывался лишь невнятный хрип. Яд, который она так тщательно подбирала для «нищенки», начал свою беспощадную работу. Нейротоксин медленно, миллиметр за миллиметром, отключал контроль над мышцами лица. Её левый глаз начал непроизвольно дергаться, а угол рта предательски опустился, превращая лицо величественной матроны в жуткую маску.
Анна не отводила взгляда. В её глазах не было злорадства — только бесконечная, выжженная годами унижений усталость и ледяное спокойствие хирурга, вскрывающего застарелый нарыв. Она видела, как Надежда Петровна лихорадочно переводит взгляд со своего пустого фужера на фужер Анны, и как в её зрачках вспыхивает ужасающее осознание. Свекровь поняла: рокировка удалась. Она выпила собственную смерть.
— Вам плохо, Надежда Петровна? — голос Анны звучал мягко, почти заботливо, что только усиливало ужас ситуации. — Наверное, это волнение. Юбилей, гости, столько «честных» слов… Но не беспокойтесь, я доскажу за вас. Ведь вы так хотели, чтобы сегодня все узнали правду.
Анна медленно раскрыла папку и выложила на скатерть первую пачку документов. Дмитрий, сидевший между двумя женщинами, замер, боясь пошевелиться. Он смотрел на свою мать и не узнавал её — она таяла на глазах, теряя свою монументальность, превращаясь в маленькую, испуганную старуху, запертую в собственном немеющем теле.
-
Первое: Выписки со счетов в банке Лихтенштейна, куда Надежда Петровна в течение десяти лет переводила дивиденды рядовых акционеров под видом «благотворительных взносов в фонд развития искусств».
-
Второе: Копии фиктивных договоров на поставку сырья, которые заключались с фирмами-однодневками, зарегистрированными на девичью фамилию самой свекрови.
-
Третье: Заключение независимого аудита, подтверждающее, что основной капитал клана Ланских на данный момент равен нулю, а все объекты недвижимости заложены в счет покрытия личных долгов Надежды Петровны в казино Макао.
— Вы называли меня нищенкой, — Анна перелистнула страницу, игнорируя нарастающий ропот среди гостей. — Но пока вы тратили семейное наследие на свои пороки, я скупала ваши долги. Сначала по одному, мелкими пакетами через подставных лиц, а затем — целыми траншами. Сегодня в восемь утра я подписала последний протокол. Теперь усадьба, этот ресторан, ваши счета и даже то кольцо на вашем пальце — всё это принадлежит моему холдингу.
Надежда Петровна попыталась встать. Она уперлась руками в стол, её лицо побагровело от натуги. Она хотела плюнуть Анне в лицо, но её губы уже не слушались. Она лишь издала гортанный, булькающий звук и медленно осела обратно в кресло. Её взгляд был прикован к часам на стене. Двадцать две минуты. Именно столько времени было у нейротоксина, чтобы полностью остановить работу легких, если не ввести антидот. Свекровь знала, что флакон с противоядием лежит в её сумочке, висящей на спинке стула, но она не могла даже поднять руку, чтобы дотянуться до неё.
Гости начали вставать со своих мест. Бизнес-партнеры, еще минуту назад подобострастно улыбавшиеся Надежде Петровне, теперь с нескрываемым интересом и брезгливостью изучали документы, которые Аня пустила по кругу. Они чувствовали запах крови. Империя Ланских рушилась прямо здесь, среди недоеденных деликатесов и дорогого шампанского.
— Дмитрий, сделай же что-нибудь! — выкрикнул кто-то из дальних родственников, но Дмитрий лишь закрыл лицо руками. Он был раздавлен. Всю жизнь он поклонялся матери как божеству, а теперь видел перед собой преступницу и банкрота, которая пыталась отравить его жену.
— Мам… это правда? — прошептал он, глядя на Надежду Петровну.
Свекровь лишь хрипела. Её глаза молили о помощи, они метались между сумкой и Анной. Она поняла, что Анна знает об антидоте. Она поняла, что её жизнь сейчас находится в руках той самой женщины, которую она планировала убить.
— Осталось двенадцать минут, Надежда Петровна, — Анна наклонилась к самому уху свекрови, так чтобы её слышала только она. — Вы чувствуете, как немеют кончики пальцев? Как холод поднимается к сердцу? Это та самая правда, о которой вы говорили. Она смертельна для врагов. Но я не ваш враг. Я — ваше зеркало. Я дам вам антидот. Но цена будет велика. Вы подпишете признание во всех махинациях и добровольно отойдете от всех дел, отправившись на «лечение» в закрытый санаторий без права связи с внешним миром. Либо вы можете продолжать сидеть здесь и ждать, когда правда окончательно вас задушит.
Надежда Петровна смотрела на Анну с нечеловеческой ненавистью, но страх смерти был сильнее. Её голова дернулась в едва заметном кивке. Она сдалась.
Время в банкетном зале «Олимпа» словно сгустилось в тяжелое, удушливое желе. Гости, эти акулы бизнеса в дорогих костюмах, замерли, наблюдая за самой жестокой сделкой в истории клана Ланских. Надежда Петровна, еще десять минут назад бывшая королевой этого бала, теперь напоминала сломанную куклу, брошенную в кресле. Её грудь судорожно вздымалась в попытках втянуть воздух, а глаза, полные животного ужаса и бессильной ненависти, были прикованы к Анне. Анна не торопилась. Она с ледяным спокойствием обошла стол и подошла к стулу свекрови. Каждое её движение было выверено, словно она находилась не на семейном ужине, а в операционной.
Она протянула руку к сумочке Надежды Петровны, висевшей на спинке стула. Свекровь дернулась, пытаясь помешать, но её рука лишь беспомощно скользнула по шелку платья. Анна медленно, демонстративно достала маленький кожаный футляр, в котором хранился флакон с антидотом и шприц-тюбик. Это была «страховка» Надежды Петровны, её гарантия безопасности на случай, если что-то пойдет не так. Ирония судьбы заключалась в том, что теперь её жизнь зависела от того, захочет ли «нищенка» воспользоваться этой страховкой.
— У вас осталось четыре минуты до необратимых повреждений мозга, — сухо произнесла Анна, вскрывая упаковку шприца. — Подписывайте. Сейчас.
Она положила перед свекровью заранее подготовленный документ — полное признание в мошенничестве и передачу всех полномочий по управлению остатками активов холдинга Анне. А также согласие на добровольную изоляцию в частной психиатрической клинике закрытого типа, специализирующейся на лечении «возрастных когнитивных расстройств». Это была не просто тюрьма, это было забвение.
Надежда Петровна захрипела. Её пальцы, скрюченные параличом, не могли удержать ручку, которую вложила в них Анна. Это было жалкое зрелище — властная женщина, которая не могла даже поставить крестик под собственным приговором. Анна вздохнула, перехватила её холодеющую руку своей теплой, сильной ладонью и, буквально управляя ею как марионеткой, вывела корявую, едва узнаваемую подпись. Как только последняя буква была выведена, Анна, не мешкая, вколола содержимое шприца в плечо свекрови прямо через дорогую ткань дизайнерского жакета.
Действие антидота началось почти мгновенно. Дыхание Надежды Петровны стало глубже, синева начала сходить с губ, сменившись мертвенной бледностью. Она жадно хватала воздух, её тело била крупная дрожь. Первое, что она сделала, вернув способность говорить, — это не слова благодарности, а поток грязных проклятий.
— Будь ты проклята, тварь! — прошипела она, и её голос был похож на скрежет металла. — Ты всё подстроила! Ты украла мою жизнь! Дмитрий, ты видишь?! Она же чудовище! Она пыталась меня убить!
Дмитрий, который всё это время сидел, закрыв лицо руками, медленно поднял голову. Он посмотрел на мать — растрепанную, униженную, пойманную на попытке убийства и грандиозном воровстве. Затем он перевел взгляд на Анну — спокойную, собранную, держащую в руках документы, которые делали её новой главой семьи. В его глазах плескался не гнев, а липкий, всепоглощающий страх. Он понял, что все эти годы жил с женщиной, которая была умнее, жестче и опаснее, чем все Ланские вместе взятые.
— Мама… ты сама налила этот бокал, — его голос дрожал. — Ты хотела убить Аню. А деньги… ты правда всё украла? Даже траст, который отец оставил для моих будущих детей?
Надежда Петровна осеклась. Она увидела в глазах сына то, чего боялась больше всего — окончательное отторжение. Она потеряла не только деньги, она потеряла своё главное творение — его слепую преданность.
Гости начали расходиться. Никто не хотел быть свидетелем финала этой драмы. Они уходили быстро, не прощаясь, словно крысы, бегущие с корабля, который не просто тонет, а уже лежит на дне. Через десять минут в огромном зале остались только они трое и охрана ресторана, которая теперь подчинялась Анне, так как именно она оплачивала счета.
— Уведите её, — коротко бросила Анна начальнику охраны, кивнув на бывшую свекровь. — Машина из клиники уже ждет у служебного входа. Проследите, чтобы она не устроила сцену на улице. И заберите её кольцо. Оно мне пригодится как доказательство для полиции, если она решит нарушить условия нашего договора.
Когда Надежду Петровну, рыдающую и вырывающуюся, увели, Анна подошла к Дмитрию. Он вжался в стул, словно ожидая удара.
— А что теперь будет со мной? — спросил он, и в его голосе звучала интонация маленького мальчика, которого забыли забрать из детского сада.
Анна посмотрела на него без жалости, но и без ненависти. Он был всего лишь побочным продуктом воспитания Надежды Петровны — слабым, избалованным и бесполезным.
— Ты останешься моим мужем, Дмитрий. Формально. Мне нужен статус замужней женщины для завершения некоторых сделок по слиянию, — она говорила о нем, как о предмете интерьера. — Ты будешь жить в городской квартире, получать содержание, которого хватит на приличную жизнь, но не на безумства твоей матери. В бизнес ты больше не влезешь. Никогда. Твоя роль — красиво молчать на приемах, когда я тебя туда позову. Это лучшая участь, чем та, которую готовила тебе мать — стать нищим наследником пустой империи.
Она развернулась и пошла к выходу, стуча каблуками по мраморному полу. У дверей она на секунду остановилась и оглянулась на пустой стол, заваленный остатками роскошного пиршества. Там, во главе стола, стояли два фужера — один пустой, из которого выпила яд Надежда Петровна, и второй, полный нетронутого шампанского, предназначавшийся ей. Анна усмехнулась. Она вспомнила слова свекрови: «Это вино — как наша правда: оно сладкое для своих и смертельное для врагов». Сегодня правда выбрала свою сторону. И эта сторона принадлежала той, кого еще вчера называли «нищенкой», а сегодня короновали на руинах чужого величия.
