— У нас так принято, — Аделина Валерьевна промокнула губы салфеткой, оставив на белоснежной ткани след дешевой помады цвета «бешеная фуксия». — В нашей семье младшие всегда организуют юбилей старших. Это закон уважения.
Я посмотрела на мужа. Славик спокойно резал стейк, не поднимая глаз. Он знал этот тон матери. Это был тон «мне нужно всё ваше, и желательно прямо сейчас».
— Я уточнила бы, — сказала я, откладывая вилку. — У кого именно «у нас» и, главное, за чей счёт этот банкет уважения?
Свекровь театрально вздохнула. В этом вздохе читалась вся скорбь мира по утраченному благородству, которого, к слову, в её биографии никогда не наблюдалось. Аделина Валерьевна всю жизнь проработала в отделе кадров районной поликлиники, но вела себя так, будто потеряла фамильное поместье в Ницце в карты.
— Мариночка, ты опять всё сводишь к деньгам. Это так… мещански, — она поморщилась, глядя на мой новый маникюр. — Речь идет о душе. О родовой памяти. Мне исполняется шестьдесят. Это веха. И я хочу собрать всех. Тетю Люсю из Лебедяни, племянников из Твери, моих девочек с бывшей работы… Человек тридцать.
— Тридцать, — Славик наконец прожевал. — Мам, у нас ремонт в ванной на стадии «сбили плитку, нашли плесень». Какой юбилей на тридцать персон?
— Вот поэтому я и говорю! — Аделина Валерьевна хлопнула ладонью по столу. На её пальце сверкнул перстень с фианитом размером с перепелиное яйцо. — Вы погрязли в быту! А праздник — это святое. Ресторан я уже выбрала. «Царский дом». Там чудесная лепнина, мне пойдет к цвету лица.
Мы с мужем переглянулись. «Царский дом» был местом, где ценник на воду заставлял пересмотреть отношение к жажде.
— Бронь на чье имя? — спросила я, чувствуя, как внутри просыпается профессиональный аудитор.
— На твое, конечно, — свекровь улыбнулась, обнажая ряд металлокерамики. — У тебя голос представительнее. И скидочная карта там, кажется, у твоей начальницы есть. Я уже всем позвонила. Гости приедут в пятницу. Жить, разумеется, будут у вас. Не в гостинице же родную кровь селить? У нас так не принято.
Вечер перестал быть томным за секунду. Славик аккуратно положил приборы. Он не покраснел, не начал орать. Он просто стал очень похож на человека, который собирается уволить нерадивого сотрудника.
— Нет, — сказал он.
— Что «нет»? — Аделина Валерьевна застыла с чашкой чая у рта.
— Никакого «Царского дома». Никаких тридцати гостей в нашей квартире. И никакой оплаты твоего бенефиса из нашего бюджета.
Свекровь медленно поставила чашку. Фарфор звякнул о блюдце, как выстрел.
— Ты отказываешь матери? — её голос завибрировал на низких частотах. — Родной матери в её праздник? Марина, это твое влияние? Ты настроила его? Конечно, тебе-то своих денег не жалко только на тряпки…
— Аделина Валерьевна, — я говорила тихо, но четко. — Давайте посмотрим факты. В прошлом месяце «по семейной традиции» мы оплатили вам санаторий, потому что у вас «шалили нервы». Позавчера вы попросили пять тысяч на «лекарства», а вернулись с новой сумочкой. Сейчас вы хотите вечеринку стоимостью в три наши зарплаты. Это не традиция. Это финансовое паразитирование.
— Хамка! — выдохнула она. — Славик, ты слышишь? Она считает мои лекарства!
— Я вижу сумочку, мам, — Славик кивнул на стул, где висел новенький клатч из кожзама. — И я вижу смету. Мы можем пригласить тебя в кафе. Втроем. Или ты готовишь дома, мы покупаем продукты. Всё.
Аделина Валерьевна встала. Она умела уходить красиво — с прямой спиной.
— Вы пожалеете, — бросила она в дверях. — Жадность — это грех. А родня… Родня не поймет. Я уже пригласила людей.
Дверь хлопнула.
— Она блефует, — сказал Славик, возвращаясь к остывшему стейку. — Никого она не пригласила. Денег на билеты у тети Люси нет, а племянники из Твери работают вахтой.
Я включила посудомойку. Интуиция подсказывала мне, что мы недооцениваем масштаб катастрофы. Аделина Валерьевна была женщиной, которая однажды заставила кондуктора извиниться за то, что тот попросил у неё плату за проезд.
Через три дня начался ад.
Сначала мне позвонила тетя Люся.
— Мариночка, деточка, мы поезд 045, вагон седьмой. Встречайте! Нас четверо, я еще внука взяла, ему столицу показать надо. Аделина сказала, у вас диван в гостиной раскладывается?
Я молча нажала отбой.
Потом в мессенджере меня добавили в чат «ЮБИЛЕЙ КОРОЛЕВЫ». Там было 28 участников. Аделина Валерьевна постила фото меню ресторана с подписями: «Осетрина по-царски — обязательно», «Вина только французские, у Славика аллергия на дешевое».
У Славика была аллергия только на наглость, но маму это не волновало.
Я показала телефон мужу.
— Она реально это сделала. Она созвала людей.
Славик потер переносицу.
— Если мы не оплатим, она устроит скандал при всех. Будет плакать, хвататься за сердце, рассказывать, что мы выгнали её на паперть. Она рассчитывает на то, что нам станет стыдно перед людьми.
— Это называется социальный шантаж, — констатировала я. — Классика. Если мы прогнемся сейчас, следующее «у нас так принято» будет касаться дарственной на нашу квартиру.
— Есть идея, — Славик недобро усмехнулся. — Она хочет традиций? Будут ей традиции.
День настал.
Мы не стали никого встречать на вокзале. Телефон разрывался, но мы поставили режим «Не беспокоить». Аделина Валерьевна, видимо, выкрутилась — вызвала такси или заставила кого-то из своих «девочек» встретить табор.
Вечером мы подъехали к «Царскому дому». Я надела свое лучшее платье — черное, строгое, как приговор. Славик был в костюме.
В банкетном зале сияли люстры. Аделина Валерьевна сидела во главе стола в платье с пайетками, напоминающем чешую золотой рыбки. Вокруг шумели родственники. Тетя Люся уже накладывала себе икру ложкой, племянники разливали водку (которую в меню не было, но они, видимо, принесли с собой, спрятав под столом).
При нашем появлении наступила тишина.
— А вот и спонсоры нашего счастья! — провозгласила свекровь, раскинув руки. — Дети мои! Опаздываете! Штрафную им!
— Здравствуй, мама, — Славик подошел к ней, но не обнял. Он достал из кармана конверт. — Поздравляем.
— Ой, ну что ты формально так! Садитесь, садитесь! — она махнула официанту. — Мальчик! Несите горячее! Всё, как я заказывала. Стейки из мраморной говядины всем! И шампанское «Вдова Клико»!
Официант, молодой парень с испуганными глазами, посмотрел на нас.
— Простите, заказ подтвержден? Сумма банкета…
— Разумеется! — перебила свекровь. — Сын платит. У него карта золотая, да, Славик?
Родственники затихли, ожидая аттракциона невиданной щедрости. Тетя Люся замерла с бутербродом у рта.
Я вышла вперед. Спокойно открыла клатч. Достала маленький, аккуратный блокнот.
— Аделина Валерьевна, — мой голос звенел в тишине зала, отражаясь от лепнины. — Мы тут с Вячеславом подняли семейные архивы. Изучили, так сказать, корни.
— Что? — Какие архивы? Садись ешь!
— Вы же сами сказали: «У нас так принято». Чтить традиции предков. Так вот, — я открыла блокнот. — По линии вашего отца, купца второй гильдии, как вы любите рассказывать, было принято следующее: юбилей родителя оплачивает тот ребенок, которому родитель передал наследство или дал приданое.
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как пузырится шампанское в бокале тети Люси.
— Славик, — обратилась я к мужу. — Тебе мама дала квартиру?
— Нет, сами купили, — громко ответил муж.
— Машину?
— Кредит плачу.
— Может быть, образование оплатила?
— На бюджете учился, подрабатывал грузчиком.
Я повернулась к свекрови.
— Аделина Валерьевна, может быть, вы передали нам фамильные бриллианты? Ах да, вы же их продали, когда Славику было десять, чтобы купить себе шубу.
— Как ты смеешь… — прошипела она. — При людях!
— А есть еще одна традиция, — продолжил Славик, глядя матери прямо в глаза. — Дворянская. Тот, кто приглашает гостей, тот и обеспечивает их досуг. Это вопрос чести. Не так ли?
— Вы меня позорите! — взвизгнула свекровь. — Я мать!
— Мы ценим, — кивнул Славик. — Поэтому вот наш подарок.
Он положил на стол конверт.
— Здесь двадцать тысяч рублей. Это стоимость хорошего ужина на двоих с вином. Это наш вклад. Мы поздравляем тебя, мама. Но оплачивать «Вдову Клико» для тридцати человек, которых ты пригласила, чтобы пустить пыль в глаза, мы не будем. У нас так не принято.
Славик взял меня под руку.
— Приятного аппетита, дорогие родственники. Счет, кстати, принесут через два часа. Рекомендую скинуться.
Мы развернулись и пошли к выходу. Спиной я чувствовала, как в зале нарастает паника.
— Слава! Стой! — закричала Аделина Валерьевна, забыв про аристократизм. — У меня нет таких денег! Ты не можешь меня бросить!
Мы остановились у дверей. Славик обернулся.
— Мам, у тебя есть «заначка». Те самые, которые ты хранишь на вкладе «под подушкой». Триста тысяч, кажется? Я видел выписку, когда настраивал тебе онлайн-банк. Вот как раз хватит погулять. Отдыхай сейчас, мам. Традиции — они такие, требуют жертв.
Мы ужинали дома, ели пельмени. Телефон Славика был выключен. Мой — тоже.
Позже мы узнали подробности от той самой тети Люси, которая позвонила извиниться (и попросить денег на обратный билет, в чем ей было отказано).
Аделине Валерьевне пришлось достать заветную карточку. Осетрина встала ей поперек горла в прямом смысле. «Девочки» с работы шептались, родственники угрюмо доедали салаты, понимая, что продолжения банкета не будет. Триумф превратился в поминки по банковскому счету свекрови.
На следующий день Аделина Валерьевна прислала сообщение: «Предатели. Ноги моей у вас не будет».
— Ну вот, — улыбнулся Славик, читая смс. — А говорила, подарков не надо. Лучший подарок сделала.
Я посмотрела на него и подумала: как же хорошо, когда муж понимает, что настоящая семья — это не та, где терпят паразитов ради красивой картинки, а та, где защищают друг друга от любого абсурда. Даже если этот абсурд носит имя мамы.
Резюме для моих мудрых читательниц:
Манипуляторы обожают слово «традиция», потому что под него удобно маскировать свою жадность и желание власти. Но помните: любая традиция — это договор двух сторон. Если в «традиции» одна сторона только везет, а другая только едет и погоняет — это не семья, это гужевой транспорт. Не бойтесь задавать неудобный вопрос: «За чей счёт этот банкет?». И если ответ вам не нравится — закрывайте кошелек. Уважение не покупается, а наглость лечится только жесткой финансовой диетой.
