— На вас троих? — Татьяна не поверила ушам и даже не повернулась сразу. Она стояла у шкафа, выдёргивала вешалки, роняла на пол шарфы, будто от этого могло стать легче. — Ты сейчас это вслух сказал?
— Сказал. И что? — Саша прислонился к косяку, в носках, в домашней футболке, как будто разговор про распределение соли в супе. — Ты что, решила одна красиво жить?
— Саша, ты мне в глаза смотри. — Она наконец развернулась. — Я тебя спрашиваю: ты правда хочешь, чтобы моя квартира была записана на тебя, на меня и… на твою маму?
— Мама не чужая.
— А я, по-твоему, чужая? — Татьяна хлопнула чемоданом так, что он жалобно скрипнул молнией. — Ты слышишь себя вообще?
Из кухни тянуло кофе и чем-то кислым — вчерашняя еда будто не сдавалась, как и эта квартира, о которой они уже неделю говорили шёпотом, как про болезнь. На окне темнел февраль, мокрый, серый, со снегом, который не снег, а каша. На подоконнике стояли две кружки. Одна чистая, вторая с засохшим ободком — как у них всегда: кто-то «потом помоет».
— Таня, — Саша потёр лоб, — ну давай без истерик. У нас ребёнок. Нам надо думать наперёд.
— Наперёд вы уже подумали. — Татьяна кивнула на его телефон. — С мамой созвонились, план на меня составили, а мне сейчас выдать роль послушной?
— Ты всё переворачиваешь.
— Я ничего не переворачиваю. Я только наконец вижу, как вы всё уже перевернули без меня.
В коридоре скрипнули тапки, и появилась Галина Петровна. В халате, с затянутым в узел пучком, со взглядом, как у проверяющей: не понравилось — значит, виноват.
— Опять шум? — сказала она. — Ребёнок дома, а вы тут орёте.
— Мам, — Саша сразу стал мягче, — мы не орём. Мы разговариваем.
— Вы разговариваете так, как будто меня тут нет, — спокойно сказала Татьяна. — А я вообще-то тоже живой человек. И квартира… моя.
Галина Петровна прищурилась.
— «Моя». Как красиво звучит. А когда Вася маленький был и ты по своим делам бегала — кто с ним сидел? Кто тебе помогал?
— Вы сидели с Васей ровно столько, сколько вам было интересно чувствовать себя главной, — Татьяна не повышала голос, но слова звенели. — А когда я просила помочь по-настоящему — отвезти к врачу, посидеть, пока я работаю — у вас всегда «спина», «давление», «дела».
— Неблагодарная, — отрезала Галина Петровна. — Я ради вас…
— Ради нас или ради того, чтобы у вас тут всё было «по-вашему»? — Татьяна резко застегнула боковой карман чемодана. — Саша, ты чего молчишь? Скажи хоть что-то своё.
Саша вздохнул, как человек, которого заставили выбрать между двумя стенами.
— Таня, мама просто переживает. Вдруг ты… ну… — он замялся, — вдруг ты продашь и уедешь.
— Вот оно. — Татьяна усмехнулась. — Значит, не «семья». Значит, «чтобы ты не дёрнулась». Чтобы я была под присмотром.
Галина Петровна подошла ближе, скрестила руки на груди.
— Ты вот что пойми, Таня. Ты замуж вышла — значит, у вас всё общее. И радость, и имущество.
— Общие у нас, Галина Петровна, коммуналка и нервотрёпка. И кружки грязные тоже общие, — Татьяна махнула рукой в сторону кухни. — А квартира — это наследство от дяди. Он её мне оставил. Мне. Не вам.
— А ты уверена, что он тебе оставил «просто так»? — свекровь усмехнулась так, будто у неё в рукаве спрятана бумага. — Мы тоже можем кое-что узнать, если надо.
— Узнайте. — Татьяна посмотрела прямо на неё. — Только не удивляйтесь, что я узнаю в ответ.
Саша нервно кашлянул:
— Тань, ну давай по-человечески. Запишем на меня и на Васю. Мама пусть будет спокойна, она же старенькая…
— Саша, ты сейчас мне про «старенькая» не надо. Ей пятьдесят девять, она бодрее тебя. И «спокойна» она будет только тогда, когда ключи от моей квартиры у неё в кармане.
— Опять ты… — Саша хотел подойти, взять её за руку, но Татьяна отодвинулась.
— Не трогай. — Слова вышли ровно. — Пока ты мне объясняешь, почему я должна отдать своё, ты меня уже предал. Даже если сам этого не понял.
Из детской выглянул Вася, волос растрёпан, в руках комикс.
— Мам, а вы что ругаетесь?
— Мы не ругаемся, — быстро сказал Саша. — Мы обсуждаем взрослые дела.
Татьяна присела перед сыном, потрогала его плечо.
— Вась, взрослые дела — это когда кто-то пытается чужое забрать, а другой учится говорить «нет». Понял?
— Понял, — серьёзно сказал Вася. — А мы куда-то поедем?
Саша резко поднял голову:
— Таня, ты ему уже…
— Я ему ничего не «уже». — Татьяна встала. — Я просто собираю вещи. Мне надо подумать в тишине. Без советов твоей мамы.
Галина Петровна фыркнула:
— В тишине она будет думать! А ребёнка ты куда?
— С собой.
— Ты не имеешь права! — свекровь повысила голос. — Это мой внук!
— Он ваш внук, но не ваша собственность. — Татьяна застегнула чемодан. — Саша, скажи ей.
Саша посмотрел в пол.
— Таня, ну не доводи.
— Кого? Вас? — Татьяна почти рассмеялась. — Саша, меня довели. Я просто больше не делаю вид, что мне нормально.
Галина Петровна пошла ва-банк:
— Если ты сейчас уйдёшь, назад не вернёшься. И знай: мы тоже умеем считать.
— Считать вы умеете всё, кроме чужого труда и чужого терпения, — ответила Татьяна. — Но мне это даже на руку. Чем раньше вы покажете, кто вы есть, тем легче мне будет.
Она вышла в кухню, открыла шкафчик. Там стоял тот самый «гостевой» сервиз, который трогать нельзя. И рядом — обычные кружки, половина в разводах. Татьяна взяла самую чистую, налила чай, отпила. Чай был тёплый, безвкусный, как их последние месяцы.
— Видишь, — сказала она Саше через плечо, — даже чай тут какой-то чужой.
— Ты драматизируешь, — попытался он снова.
— Нет. Я трезвею.
Саша подошёл ближе.
— Таня, ну подожди. Давай сядем, спокойно всё обсудим. Я же не враг.
— А как называется человек, который сначала с мамой решает, как распоряжаться моим, а потом приходит ко мне «обсуждать»?
— Я просто хотел, чтобы всем было хорошо.
— Всем — это кому? Тебе и маме? — Татьяна кивнула на свекровь. — А мне когда?
Галина Петровна резко сказала:
— Тебе всегда мало. Ты вечно недовольная.
— Потому что я живу в квартире, где мне объясняют, что я должна, — спокойно сказала Татьяна. — И ещё — что мне надо быть благодарной за то, что меня терпят.
Саша вспыхнул:
— Никто тебя не «терпит»!
— Ты — терпишь. Тихо. Пока удобно. Пока я молчу. А как только у меня появляется своё — ты сразу «оформим на всех».
Саша открыл рот, но Татьяна продолжила:
— Скажи честно: ты уже маме пообещал? Уже сказал, что «не переживай, я её уломаю»?
Саша отвёл глаза на секунду — и этой секунды хватило.
— Вот и всё, — сказала Татьяна. — Я ответ получила.
Она пошла в спальню, стала складывать вещи. Вася ходил следом, молча, только нюхал носом — он всегда так делал, когда нервничал.
— Мам, а мы куда?
— К дяде в квартиру. Ну… в ту, которую он мне оставил. Там сейчас пусто, но мы справимся.
— А папа?
Татьяна застыла на секунду, потом ответила без сладости:
— Папа останется здесь. Ему тут привычно.
Саша вошёл в спальню, сел на край кровати.
— Таня… ты же понимаешь, если ты уйдёшь, это всё… ну… это конец.
— Саша, конец — это когда ты перестаёшь выбирать. А ты уже выбрал. Только мне не сказал. И теперь боишься, что я тоже выберу.
— Я выбрал семью!
— Ты выбрал маму, — тихо сказала Татьяна. — А потом прикрылся словом «семья», чтобы мне было стыдно спорить.
Галина Петровна появилась в дверях, как тень.
— Ты ещё пожалеешь. Там у тебя долги, документы, налог… Ты думаешь, тебе легко будет одной?
Татьяна повернулась.
— Мне не легко будет, Галина Петровна. Мне будет честно.
Она застегнула чемодан, поставила у двери. В прихожей пахло мокрыми сапогами и чужим характером.
— Вась, одевайся, — сказала она сыну. — Сейчас выйдем, пока тут снова не начался спектакль.
Саша встал, попытался перегородить дорогу.
— Таня, давай без вот этого. Ты сейчас на эмоциях.
— На эмоциях ты вчера маме обещал мою квартиру. А я сейчас — на разуме.
Он помолчал и вдруг сказал тихо:
— Ты не понимаешь, мама… она сказала, что у нас уже была одна такая. Умная. Которая тоже думала, что всё решит сама.
Татьяна остановилась.
— «Уже была»? — переспросила она медленно. — Саша… о чём ты?
Саша дёрнул плечом, как будто хотел проглотить сказанное.
— Да так… мама вспоминала. Неважно.
— Важно. — Татьяна смотрела на него так, будто впервые видела. — Ты мне сейчас объяснишь, кто «уже был». И почему ты об этом заговорил именно сейчас.
Саша открыл рот, но за него ответила Галина Петровна:
— Меньше знаешь — крепче спишь.
Татьяна кивнула, будто поставила галочку в голове.
— Ясно. Значит, у вас тут не впервые «семейный совет» против женщины. — Она взяла чемодан за ручку. — Ну всё. Я пошла.
И уже в дверях, не оборачиваясь, сказала:
— Саша, когда ты созреешь говорить со мной, а не через маму, ты меня найдёшь. Но квартира — не ваш билет. И я не ваш проект.
Она вышла. В подъезде было холодно и пахло влажным бетоном. Вася крепко держал её за рукав. Сзади ничего не хлопнуло — только тишина, от которой у Татьяны вдруг закололо в груди: как будто воздух в первый раз за долгое время стал её.
…И именно в этой тишине, пока они спускались по лестнице, Татьяна поняла: дядя мог оставить ей квартиру, но вытащить себя из чужих рук она должна сама. И шаги по ступеням звучали так, как будто кто-то в ней наконец включил свет.
— Мам, а ключи точно будут сегодня? — Вася топтался у двери в подъезде, на улице мокрый февраль хлестал по лицу, снег лип к шапке.
— Будут, — сказала Татьяна. — Если нотариус не решит, что я ему тоже должна «как семья».
Они доехали на маршрутке до района, где дядя жил последние годы: пятиэтажки, крошечные магазины, двор с кривой горкой, на которой дети катались по ледяной жиже. Подъезд был обшарпанный, но тихий. Татьяне это нравилось: тишина не давила, а держала.
Нотариус выдал ключи сухо, без сочувствия.
— Подпишите тут, тут и тут.
— Подписала.
— Всё.
И пока Татьяна прятала документы в папку, у неё завибрировал телефон. Саша.
— Да, — ответила она, не садясь, не расслабляясь.
— Ты где?
— Там, где ты не можешь решать за меня.
— Таня, послушай… мама сказала…
— Стоп. — Татьяна даже улыбнулась. — Ты сам можешь одну фразу сказать без «мама сказала»?
— …Я… — он замялся. — Таня, мама в суд пойдёт.
— Куда?
— Она сказала, что будет добиваться, чтобы Вася… чтобы ты не…
— Чтобы я не ушла далеко. — Татьяна договорила за него. — Саша, она тебе ещё не сказала, что я обязана вам эту квартиру отдать, потому что «она вас растила»?
— Таня, ну она в панике.
— А ты? Ты тоже в панике или просто удобный?
Он молчал, потом выпалил:
— Ты сама виновата! Зачем ты так резко?
Татьяна остановилась прямо на улице, под мокрым снегом.
— Я резко? — спросила она. — Саша, ты хотел оформить моё на всех. Ты прикрылся ребёнком. Ты привёл маму мне в голову. И я — резкая?
— Ты рушишь семью.
— Нет. Семью рушит тот, кто сдаёт жену за спокойствие мамы.
Она сбросила звонок и повернулась к Васе.
— Пошли. Сейчас будет наш дом. Пусть голый, пусть холодный, но без чужих команд.
Квартира встретила их запахом старых книг и закрытых окон. Татьяна открыла форточку — влетел ледяной воздух. Полы были холодные, батареи тёплые через раз, в ванной капал кран, как метроном: кап — кап — кап.
— Мам, тут… нормально? — Вася оглядывался.
— Нормально. Мы всё сделаем.
Они разложили вещи. Татьяна включила чайник, но он зашипел и вырубился.
— Мам…
— Ничего, — сказала Татьяна и пошла к щитку. — Сейчас разберёмся.
Через час выяснилось, что «разберёмся» — это не про чайник. Это про долги. На кухонном столе лежали бумажки: уведомления, квитанции, какие-то «предупреждаем». Дядя, видимо, последние месяцы не платил. Или платил, но не всё. Или не мог.
Татьяна села на табурет.
— Вот тебе и «подарок», — пробормотала она.
Вася стоял рядом.
— Мам, ты плакать будешь?
— Нет, — сказала Татьяна и сглотнула. — Я буду считать. И решать.
Телефон снова зазвонил. Галина Петровна.
— Таня, я тебя предупреждала, — раздался голос, сладкий как сироп, от которого тошнит. — Там проблем по горло. Возвращайся, пока не поздно. Мы всё решим.
— Вы решите так, чтобы мне было плохо, а вам удобно, — ответила Татьяна. — Спасибо, я уже в курсе.
— Ты на себя много берёшь. Ты одна не вывезешь.
— Вывезу, — сказала Татьяна. — Потому что в вашей квартире я тоже всё «вывозила». Только там ещё и унижали.
— Татьяна, — свекровь сделала паузу, — Саша не всё тебе сказал.
— Я слушаю.
— У дяди была… договорённость. Он хотел, чтобы квартира… ну… чтобы она была «семейной».
— Документы у нотариуса. Там всё написано.
— Документы — это бумажки. А семья — это…
— Семья — это не когда у человека забирают, — оборвала Татьяна. — И если у вас есть какая-то «договорённость», несите её в суд. Только не ко мне в ухо.
Она сбросила. Сердце било ровно, но твёрдо, как молоток.
Вечером пришёл Саша. Сам. Без мамы. Но запах мамы был в каждом слове.
Он стоял в прихожей новой квартиры, и у него на ботинках была та же февральская грязь, что всегда. Только теперь она была не «домашняя», а чужая.
— Можно? — спросил он.
— Проходи, — сказала Татьяна. — Только не начинай: «оформим».
Он прошёл на кухню, сел.
— Тут… бедно.
— Тут честно.
— Таня, я не хотел тебя обидеть.
— Ты не «не хотел». Ты сделал.
Он посмотрел на квитанции.
— Это что?
— Это долги. Дядя не платил. Мне теперь разгребать.
— Ну вот. А у нас дома тепло, нормально…
— У вас дома — не у нас. У вас — это ты и мама.
Саша опустил глаза.
— Таня… мама сказала, что если ты не оформляешь квартиру на всех, она… она подаст на то, что Вася должен жить с нами.
— «С нами» — это с кем? С мамой?
— Не так…
— Так, Саша. Прямо так.
Он вдруг сорвался:
— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Ты ребёнка таскаешь по чужим углам!
— Чужим? — Татьяна усмехнулась. — А в вашей квартире я была кто? Своя? Меня там кто-то спрашивал, удобно ли мне жить с твоей мамой? Меня там уважали?
Саша молчал, потом глухо сказал:
— Она тебя не любила.
— И ты её защищал. А меня — нет.
Он поднял голову:
— Потому что ты сильная. Ты всегда справлялась.
— Вот это самый гадкий комплимент, который я слышала. — Татьяна наклонилась к нему. — «Ты сильная, значит, тебя можно гнуть».
Вася выглянул из комнаты.
— Пап, привет, — сказал он осторожно.
Саша сразу смягчился, улыбнулся:
— Привет, сынок. Как ты?
— Нормально, — Вася посмотрел на маму. — Мы чайник починили.
— Молодцы, — Саша кивнул, а потом опять повернулся к Татьяне: — Таня, давай так. Ты оформляешь на меня и на Васю. Маму не трогаем. Просто… чтобы я был уверен, что ты нас не кинешь.
Татьяна медленно встала.
— Вот оно. — сказала она тихо. — Ты хочешь не «уверенности», Саша. Ты хочешь рычаг. Чтобы я никуда не делась.
— Я хочу семью!
— Тогда скажи: «Мама, хватит». — Татьяна смотрела на него не моргая. — Скажи ей один раз. И сделай так, чтобы она перестала лезть.
Саша сглотнул.
— Она не поймёт.
— Значит, пойму я. — Татьяна кивнула. — Всё.
Он встал, раздражённо махнул рукой:
— Ты стала чужая.
— Нет, Саша. Я стала своя.
Он подошёл к двери, остановился.
— Таня, если ты это доведёшь… мы разведёмся.
— Мы уже, — сказала Татьяна. — Только ты ещё в пути.
После его ухода Вася сел рядом с мамой на кухне.
— Мам, а папа злой?
— Папа слабый, — ответила Татьяна. — От этого люди часто становятся злыми.
Через неделю ей позвонила юристка, к которой она сходила на консультацию — не потому что хотела войны, а потому что хотела спокойной головы.
— Татьяна, если будут угрозы по ребёнку — не пугайтесь. Фиксируйте. Переписки, звонки.
— Поняла.
— И ещё: по квартире вам надо срочно закрыть долги, иначе будет неприятно.
Татьяна закрывала долги по частям: в феврале всё дорого, всё сыро, всё скрипит. Но она платила и чувствовала, как каждый платёж прибивает её к реальности крепче, чем любые семейные слова.
А потом пришёл момент, когда Галина Петровна решила сыграть последнюю карту. Она пришла без звонка, в новое жильё, в сапогах, не вытирая ноги.
— Я приехала за внуком, — сказала она с порога.
— Куда вы приехали? — Татьяна опёрлась о косяк.
— Я считаю, что ребёнку лучше там, где порядок.
— Порядок у вас — это когда всем командуете вы.
— Я его бабушка!
— А я мать. И это конец разговора.
Галина Петровна повысила голос:
— Ты думаешь, ты победила?
— Я не соревнуюсь, — сказала Татьяна. — Я просто живу. Без ваших указаний.
Свекровь ткнула пальцем в сторону комнаты:
— Вася! Собирайся!
Вася выглянул, побледнел.
— Баб, я… я не хочу.
И вот это «не хочу» прозвучало громче любых взрослых криков. Галина Петровна растерялась на секунду. Татьяна шагнула вперёд и очень спокойно сказала:
— Вы слышали ребёнка. Теперь слушайте меня: ещё раз вы заявляетесь так — я вызываю участкового. Понятно?
Свекровь прошипела:
— Ты меня позоришь.
— Вы сами себя позорите, — ответила Татьяна. — На весь двор, на весь подъезд.
Галина Петровна ушла, хлопнув дверью так, что на стене дрогнула старая рамка.
Той же ночью Саша написал: «Мама плачет. Ты довольна?»
Татьяна набрала ответ и стёрла. Потом набрала снова, коротко: «Пусть плачет. Я тоже плакала. Только молча». И отправила.
Февраль тянулся, но в конце месяца впервые пахнуло чем-то живым: не теплом ещё, нет — просто воздух стал легче. Васька смеялся чаще. Татьяна начала спать без ночных вздрагиваний. И однажды утром она поймала себя на мысли: ей не надо каждый день доказывать, что она человек.
Саша позвонил в последний раз, голос усталый, без напора.
— Таня… давай начнём сначала?
— С чего?
— Ну… я понял.
— Что понял?
— Что мама… перегибала.
— А ты?
— Я… тоже.
Татьяна молчала пару секунд.
— Саша, я тебе скажу честно. Ты не мама. Но ты выбрал быть её продолжением. И мне хватило.
— Вася…
— Вася тебя любит. И будет видеть. Но жить мы будем так, чтобы никто не ломал нас под себя.
Саша тихо сказал:
— Значит, всё.
— Да, — ответила Татьяна. — Всё.
Она положила трубку, пошла на кухню, открыла шкаф. Там стояли их новые кружки — обычные, без «для гостей». Все чистые. И это было смешно и больно одновременно: вот такой у неё теперь символ взрослой жизни — чистая кружка и тишина в доме.
Татьяна налила чай, позвала Васю.
— Мам, — сказал он, дуя на чай, — а мы теперь всегда здесь?
— Да, — сказала Татьяна. — Теперь всегда здесь.
И в этой простой фразе было больше силы, чем во всех «мы же семья», которыми её столько времени пытались прижать.
