— Ты мне сейчас серьёзно скажешь, что это “нормально”? — Настя держала в руке связку ключей и трясла ими прямо перед лицом Олега. — Я — стою на своём крыльце, как чужая, и не могу попасть в собственный дом!
Олег открыл дверь на цепочке, выглянул, будто его застали в подъезде с чужими пакетами.
— Тише ты, ну… соседи же…
— Соседи? — Настя хмыкнула, и смех вышел сухой. — Давай честно: это ты или твоя мама решила, что мне сюда вход “по расписанию”?
Из глубины дома послышалось:
— Кто там опять орёт?
Галина Николаевна. Голос — как ложка по эмали: не громко, но по нервам.
Настя шагнула ближе и упёрлась ладонью в дверной косяк.
— Олег, снимай цепочку. Сейчас.
— Настя, ну подожди…
— Я не “подожду”. Я с рынка тащила сумки по этой каше из снега и соли, у меня руки отваливаются, а вы тут что устроили?
Олег снял цепочку, отступил. Настя вошла, поставила сумки на пол — глухо бухнуло, как точка.
Галина Николаевна вышла из кухни в своём неизменном фартуке, как будто она тут не третий месяц живёт, а всю жизнь хозяйка.
— Ой, пришла. Слава богу. Мы уж думали, опять до ночи где-то.
— Где-то? — Настя повернулась к ней. — Я вам не девочка-подросток, чтобы вы меня “ждали”. И это не ваша квартира. И даже не Олегова. Это дом моего отца.
Галина Николаевна сделала такое лицо, будто слушает каприз.
— Ну дом и дом. Только дом — это не бумажка, Настя. Дом — это порядок.
— Порядок? — Настя подняла ключи. — А это что тогда? Декорация? Почему мои ключи не подходят?
Олег кашлянул.
— Мы… поменяли личинку.
— Мы, — повторила Настя. — Слушай, как красиво звучит. “Мы поменяли”. А “мы” — это кто? Ты и мама?
Галина Николаевна вздохнула показательно, будто Настя мешает ей жить.
— Не надо драму делать. Замок старый был, щёлкал, заедал. На улице темнеет рано, февраль, сами знаете. У нас тут не курорт.
— Ага, — Настя кивнула. — И спасение от февральской темноты — это закрыть хозяйку дома на крыльце?
Олег попытался улыбнуться.
— Ну ты же пришла, мы открыли…
— Открыли? — Настя смотрела на него, как на незнакомого. — Я десять минут ковырялась, пальцы в лёд, сумки — на снег, а вы внутри сидели. Ничего не ёкнуло?
Он отвёл взгляд.
— Я просто… не хотел скандала.
— А получилось что? Получилось, что вы меня “не хотели”, — Настя сказала это так спокойно, что самой стало страшно от собственного голоса.
Галина Николаевна подошла ближе, встала у Насти на пути в комнату.
— Давай так. Ты успокойся, раздевайся. У тебя лицо синее. Чай на плите.
— Я не хочу чай. Я хочу понять, почему вы тут распоряжаетесь. И почему ты, Олег, молчишь.
Олег поднял руки, как будто сдаётся.
— Я не молчу. Просто… мама переживает, ей тяжело, ты же знаешь.
— Ей тяжело? — Настя повернулась к Галине Николаевне. — Вам тяжело? А мне легко? Я работаю, плачу коммуналку, чиню тут всё, что разваливается, и ещё должна терпеть, как вы переставляете мебель и учите меня жить?
Галина Николаевна поджала губы.
— Опять мебель. Ну сколько можно? Я лишь хотела, чтобы не было этого… хлама.
— Хлама? — Настя резко шагнула в гостиную и ткнула рукой в старый отцовский комод. — Вот это вы называете хламом?
— Он тяжёлый, громоздкий. Сколько места занимает! И вообще… он мрачный.
— Мрачный? — Настя усмехнулась. — Он не мрачный. Он настоящий. В отличие от ваших дешёвых духов, от которых весь дом теперь пахнет, как маршрутка в час пик.
Олег вздрогнул:
— Настя, ну зачем…
— Зачем правда? — она повернулась к нему. — Ты мне лучше скажи: вы меня предупреждали про замок? Или решили — сюрприз?
Олег молчал. Это молчание было хуже любого ответа.
Галина Николаевна вмешалась:
— Я сказала Олегу. Он взрослый человек. Он хозяин тут тоже.
— Хозяин? — Настя медленно посмотрела на мужа. — Ты хозяин?
Олег сглотнул.
— Мы же семья…
— Семья — это когда не делают за спиной, — отрезала Настя. — Семья — это когда не меняют замки, чтобы “воспитывать”.
Галина Николаевна всплеснула руками:
— Господи, какие слова! Никто тебя не воспитывает. Просто ты… ты всегда как ежик. К тебе по-человечески — а ты колешься.
— По-человечески? — Настя подошла к шкафу у входа, открыла. Пальто висело не так. Полка — пустая. — Где моя папка с документами? Та, синяя, в файле?
Олег напрягся.
— Какая папка?
— Не прикидывайся. Я её здесь оставляла. Там бумаги на дом, страховка, квитанции… где?
Галина Николаевна спокойно ответила:
— Я убрала. Не люблю, когда бардак.
— Куда убрали?
— В верхний ящик в комоде.
— В комод? — Настя зло усмехнулась. — В тот самый “хлам”?
Она рванула ящик. Пусто. Второй — пусто. Третий — тоже.
Настя замерла на секунду, а потом резко повернулась.
— Где. Мои. Документы.
Олег шагнул к ней:
— Настя, ну не начинай, пожалуйста.
— Я уже начала, Олег. Когда вы замок поменяли. Где документы?
Галина Николаевна отвела глаза на кухонный проём, и этого было достаточно.
— Вы их куда-то унесли, — тихо сказала Настя. — Вы их унесли, да?
— Я взяла на копии, — быстро сказала свекровь. — Что ты так на меня смотришь? Надо было разобраться…
— В чём разобраться? — Настя повысила голос. — В моём наследстве разобраться? Вы кто вообще?
Олег резко:
— Мама просто хотела помочь!
— Помочь? — Настя повернулась к нему. — Помочь — это спросить. А не тащить мои бумаги и менять замки.
Галина Николаевна сделала шаг вперёд, голос стал жёстче:
— Слушай, Настя. Ты живёшь как будто одна. Тебе всё “моё”. Ты мужа в угол загнала, он слова сказать не может.
— Он не в углу. Он просто выбрал молчать, чтобы всем было удобно.
— И тебе удобно? — Галина Николаевна прищурилась. — Тебе удобно унижать его при мне?
— Мне удобно быть в своём доме, — Настя отрезала. — А вы мне это место превращаете в чужое.
Олег схватился за голову.
— Господи… да что вам всем надо?
Настя ткнула пальцем в него:
— Мне надо, чтобы ты сказал: “Мама, не лезь”. И чтобы документы вернулись на место. И чтобы замок был такой, как был. Сегодня.
— Не могу я сегодня… — вырвалось у Олега.
Настя остановилась.
— Почему не можешь?
Олег замялся, и это “замялся” было как признание.
— Потому что… мастер придёт завтра.
— Мастер? — Настя повернулась к Галине Николаевне. — Какой мастер?
— По окнам, — быстро ответила свекровь. — Утеплить хотели.
— В феврале? — Настя усмехнулась. — Утеплить? Или что-то ещё “утеплить”?
Олег сжал губы.
— Настя, не надо подозрений.
— Подозрения? — Настя резко пошла на кухню, открыла ящик у стола, где обычно лежали бумаги по платежам. Пусто. — А это? Где квитанции?
Галина Николаевна слишком спокойно сказала:
— Я их сложила в отдельную папку.
— И где папка?
— У меня.
Настя медленно повернулась.
— Вы забрали квитанции… и мои документы… и поменяли замок… — она говорила уже без крика, как будто внутри всё затянуло льдом. — Вы что делаете? Вы меня из жизни выдавливаете?
Олег резко:
— Да никто тебя не выдавливает!
— Тогда скажи: зачем? — Настя смотрела прямо на него. — Зачем вам мои бумаги?
Он молчал.
Галина Николаевна вздохнула, как учительница.
— Потому что ты не думаешь. Дом старый. Крыша течёт. Забор косой. Денег нет. Мы нашли вариант.
— “Мы” опять, — Настя усмехнулась. — Какой вариант?
Олег наконец выдавил:
— Кредит.
— Кредит? — Настя даже не сразу поняла. — На что?
Галина Николаевна заговорила быстро, будто давно репетировала:
— На ремонт. На нормальную жизнь. Олегу работу нормальную найти сложно, ты сама видишь, всё сейчас… сами знаете. А под дом можно взять. Под залог. Это же разумно! Ты бы сама потом спасибо сказала.
— Под залог моего дома? — Настя подняла брови. — И вы для этого мои документы таскали?
— Ничего страшного, — отмахнулась свекровь. — Просто нужны копии.
— Не копии, — Настя сказала тихо. — Не ври. Вы бы не меняли замок ради копий.
Олег сорвался:
— Да хватит! Ты всегда ищешь подвох!
— Подвох? — Настя шагнула к нему ближе. — Ты сейчас мне честно ответь: ты уже что-то подписал?
Олег побледнел. Не ответил — и это был ответ.
Настя кивнула сама себе, будто наконец сложилась картинка.
— Поняла. — Она подняла сумки, прошла к выходу, на ходу накидывая куртку.
Олег метнулся:
— Ты куда?
— К юристу. И если окажется, что вы сунули мой дом куда-то без меня — вы оба отсюда вылетите так быстро, что снег не успеет растаять.
Галина Николаевна повысила голос:
— Ты совсем с ума сошла? Это семья!
Настя остановилась на пороге, обернулась.
— Семья — это не “давай подпишем за неё, она потом привыкнет”. Семья — это не когда меня закрывают снаружи. Я вернусь — и разговор будет другой.
Она вышла на улицу. Февральский воздух ударил в лицо — сырой, холодный, с запахом мокрого асфальта. Настя шла к остановке и думала только об одном: как она могла столько терпеть.
Телефон завибрировал. Олег.
— Настя, ну не надо…
— Надо, Олег. — Она говорила ровно. — Присылай мне фото того, что ты подписал. Сейчас.
— Я не могу.
— Тогда я сама узнаю. И знай: если там моя подпись — я устрою вам такую жизнь, что вы будете помнить её долго.
— Ты угрожаешь?
— Я предупреждаю.
Через час она сидела в маленьком кабинете юриста — пахло кофе из автомата и старой бумагой. Мужчина в очках листал распечатки, смотрел на Настю так, будто видел таких историй сотни.
— Ситуация неприятная, — сказал он. — Но решаемая. Вы собственник. Если подпись подделана — это уже другое поле.
— Я хочу, чтобы они съехали, — сказала Настя. — И чтобы больше ко мне не подходили.
— Это возможно через суд. Но нужно собрать факты. Замена замка, препятствия, документы. Свидетели есть?
— Соседка видела, как мастер приходил. И я на видео сняла, как ключ не подходит.
— Отлично. Тогда делаем заявление, готовим иск.
Настя кивала, слушала, а внутри было одно: я не отдам.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от Олега: “Дома поговорим нормально”.
Настя усмехнулась.
— Нормально уже не будет, — сказала она вслух, и юрист поднял глаза.
— Простите?
— Ничего. Пишите, — Настя вдохнула. — Пишите всё. До последней буквы.
И когда вечером она подошла к дому, снег мелко сыпался под фонарём, а в окне горел свет, она уже знала: сейчас начнётся второй раунд — и мягко уже никто не будет.
— Открывай. — Настя постучала в дверь не кулаком даже — ребром ладони, коротко, без просьбы. — Олег, открывай, пока я не позвала участкового.
Изнутри послышались шаги. Олег открыл — без цепочки, но с лицом человека, который заранее проиграл.
— Ты чего так…
— Я чего так? — Настя прошла внутрь и сразу увидела на столе в кухне папку. Свою. Синюю. — О, чудеса. Документы внезапно вернулись домой.
Галина Николаевна сидела за столом, сложив руки, как на родительском собрании.
— Мы всё положили. Не надо истерик.
— Это не истерика, — Настя села напротив, положила папку перед собой. — Это разговор. Длинный. И без ваших “ой, не кипятись”.
Олег сел боком, как обычно, чтобы если что — можно было и к маме повернуться, и к Насте. Настя на это посмотрела и даже улыбнулась.
— Смешно ты устроился. Как на качелях.
— Не начинай, — тихо сказал он.
— Нет, начинаю. — Настя открыла папку. — Вот тут у меня всё. И я хочу увидеть то, что ты подписал.
Галина Николаевна тут же:
— Ничего он такого не подписывал, успокойся.
Настя подняла взгляд:
— Вы сейчас опять врёте или уже по привычке?
— Не смей так разговаривать!
— Я буду разговаривать так, как заслужили, — Настя сказала спокойно. — Олег. Бумаги.
Олег вытащил из кармана сложенный лист. Положил на стол, не глядя.
Настя развернула. Пробежала глазами. И вот тогда внутри у неё всё не “вскипело” даже — встало дыбом, как шерсть у дворовой кошки.
— Это что? — она ткнула пальцем. — “Согласие супруги”? Ты серьёзно?
Олег побледнел:
— Это… формальность.
— Формальность — это когда галочку ставят. А тут моё имя и подпись, похожая на мою. Только я не подписывала.
Галина Николаевна резко:
— Да хватит! Ты сама вечно бумаги суёшь куда попало, потом не помнишь!
— Я помню каждую свою подпись, — Настя посмотрела прямо на неё. — И я вижу, что это не моя рука. Это чья? Ваша?
Олег вскочил:
— Мама тут ни при чём!
— А кто при чём? — Настя подняла лист. — Ты? Ты сделал это?
Он сел обратно, как будто ноги отнялись.
— Я… я думал… — выдавил он. — Мы бы сделали ремонт. Ты бы успокоилась.
— Я бы “успокоилась”? — Настя усмехнулась. — Ты решил меня обманом “успокоить”?
— Не обманом, — вмешалась свекровь. — Мы хотели как лучше!
— Вот это ваше “как лучше” — вы мне всю жизнь и ломаете, — Настя наклонилась вперёд. — Вы понимаете, что это уже не семейная ссора? Это… это совсем другое. Это статья.
Галина Николаевна стукнула ладонью по столу:
— Не пугай словами! Ты что, на сына моего заяву напишешь?
— Если надо — напишу, — Настя ответила тихо. — Потому что это не “сын”, когда он подделывает подпись жены.
Олег сорвался:
— Я не подделывал!
— Тогда кто? — Настя не отступила. — Кто держал ручку?
Молчание. Тяжёлое. В нём слышно было батарею, которая шипела от воздуха в трубах.
Галина Николаевна вдруг заговорила мягче — слишком мягко, и от этого становилось противно.
— Настя, ну чего ты… Мы же вместе живём. Ну поссорились. Ну замок. Ну бумажка. Всё же можно по-человечески.
— По-человечески было до того, как вы полезли в мои документы, — Настя встала. — Я вам даю последний шанс: вы сейчас собираете вещи и съезжаете. Оба.
Олег поднял голову:
— Ты нас выгоняешь?
— Я возвращаю себе дом, — Настя ответила. — И если ты хочешь остаться — ты идёшь со мной завтра к нотариусу, пишешь бумагу, что ты не имеешь претензий и не претендуешь. И отдельно — что подпись под этим листом не моя.
— А если нет? — Галина Николаевна прищурилась.
— Тогда суд. И полиция тоже, — Настя сказала ровно. — Я уже была у юриста. И он мне всё объяснил.
Олег вскочил, подошёл ближе:
— Ты уже побежала жаловаться?
— Я побежала защищаться. Почувствуй разницу.
— Да ты просто… — он запнулся, — ты просто злая стала.
— Я стала трезвая, — Настя посмотрела ему в глаза. — Я долго была мягкой. Мне за это теперь платить.
Галина Николаевна резко:
— Да ты без нас пропадёшь! Дом развалится! Ты одна не потянешь!
— Лучше я буду тянуть одна, чем жить с людьми, которые меня закрывают снаружи, — Настя отвернулась и пошла в прихожую. — У вас две недели.
Олег пошёл за ней:
— Настя, ну подожди…
— Не трогай меня, — сказала она. — И не пытайся разговаривать “по душам”. Души тут давно нет, Олег. Тут расчёт и страх.
Через два дня в доме снова поменяли замок — уже Настя. При мастере, при соседке Ларисе Петровне, чтобы было кому подтвердить. Галина Николаевна ходила кругами, комментировала:
— Ой, театр…
Настя не реагировала. Только сказала мастеру:
— Запишите, пожалуйста, в квитанции дату и что старую личинку сняли.
Олег стоял в стороне, руки в карманах, словно его сюда привезли.
Вечером он попытался снова:
— Ну давай хотя бы поговорим нормально. Я же не враг тебе.
— Враг — это не тот, кто с ножом. Враг — это тот, кто улыбается и делает за спиной, — Настя сидела на кухне и перебирала квитанции. — Скажи, Олег, вы реально думали, что я ничего не узнаю?
— Я думал, что ты… ну…
— Что я проглочу? Как всегда?
Он молчал.
— Ты знаешь, что самое мерзкое? — Настя подняла глаза. — Не то, что твоя мама лезет. Она такая. У неё это в крови. А то, что ты… ты согласился. Ты меня сдал.
Олег резко:
— Я не сдавал!
— Ты поменял замок.
— Это мама…
— Ты подписал бумаги.
— Это…
— И ты молчал, когда она называла мой отцовский комод “хламом”.
Олег сжал губы.
— Да при чём тут комод…
— При всём, — Настя сказала тихо. — Это был мой дом. Мой воздух. Моя память. А вы решили, что можно всё переписать.
Через неделю пришла повестка: Настя подала иск о прекращении препятствий в пользовании жильём и о выселении. Плюс отдельное заявление о проверке подписи. Олег держал бумагу, как будто она горячая.
— Ты реально пошла до конца, — сказал он.
— Да, — ответила Настя. — Потому что вы бы пошли до конца за меня. Только не туда, куда мне надо.
В суде всё было как в плохом сериале: узкий коридор, чужие лица, сухие стены. Олег сидел, сутулясь. Галина Николаевна держалась гордо, но пальцы у неё дёргались.
Судья спросил:
— Истец, ваши требования?
Настя встала.
— Я собственник. Мне меняли замки без согласия. Уносили документы. Представили бумагу с моей “подписью”, которую я не ставила. Я прошу прекратить препятствия, выселить ответчиков и обязать вернуть доступ и ключи.
Галина Николаевна вскочила:
— Да это неблагодарность! Мы ей ремонт хотели!
Судья сухо:
— Ответчик, присядьте. Замок меняли?
Олег тихо:
— Меняли.
— По согласованию с собственником?
— Нет.
— Документы забирали?
Галина Николаевна:
— Я брала копии…
— С разрешения?
— Ну… она бы не дала.
В зале кто-то фыркнул, но судья даже не поднял голову.
— То есть вы признаёте, что действовали без согласия собственника, — сказал судья. — По вопросу подписи будет отдельная проверка. По настоящему делу суд выносит решение…
Настя слушала слова про “обязать”, “прекратить”, “освободить в срок”, а внутри у неё было только одно: всё. хватит.
В коридоре Олег догнал её.
— Настя, ну неужели нельзя было иначе?
Она остановилась.
— Иначе было можно. В тот день, когда ты мог сказать маме: “Стоп”.
— Я боялся.
— Вот и живи с этим страхом, — Настя сказала тихо. — Только не в моём доме.
Галина Николаевна подошла, лицо перекосило:
— Ты ещё прибежишь. Одна ты не вывезешь.
Настя посмотрела на неё внимательно, без злости.
— Я уже вывезла самое тяжёлое — вашу “семейность”. Остальное — это просто работа и время.
Через две недели они грузили сумки. Февраль всё ещё держал: серый снег, ледяные лужи, руки мёрзнут даже в перчатках. Олег метался между коробками, будто хотел что-то сказать, но слова не находились.
Перед тем как закрыть багажник, он подошёл к Насте:
— Я… если честно… я не думал, что так выйдет.
— А я думала, — Настя ответила. — Просто долго не хотела себе признаться.
Галина Николаевна кинула напоследок:
— Ну живи. В тишине.
Настя кивнула.
— В тишине легче слышно себя. А я себя давно не слышала.
Машина выехала со двора, колёса шуршали по мокрому снегу. Настя стояла на крыльце и не чувствовала триумфа. Только усталость — и странное, почти стыдное облегчение.
Она вошла в дом. Остановилась у комода. Провела ладонью по дереву — будто проверила, что он на месте.
— Ну что, пап, — тихо сказала она в пустоту. — Я не дала.
На кухне щёлкнул выключатель. Свет лёг ровно. В доме больше не было чужого запаха, чужих распоряжений и чужих “мы”.
Настя достала из кармана новые ключи, положила на стол — как точку, которую наконец-то поставили правильно.
