— Вы что, совсем страх потеряли? — Мария сказала это не громко, а так, что у слов появился вес. — Вы квартиру мою делите при живой мне, ещё и подпись мою рисуете?
В прихожей было тесно: мокрые следы от ботинок, запах табака и старой тушёной капусты из кухни. На столике — бумаги ровной стопкой, сверху лист с гербовой печатью. Тамара Павловна сидела на табурете, семечки в ладони, как чётки. Анатолий стоял, будто его застали не за документами, а за чем-то похуже.
— Маш, ты… ты не так поняла, — Анатолий быстро моргнул, как школьник у доски. — Это просто консультация.
— Консультация чего? Как меня обнести? — Мария шагнула ближе и взяла верхний лист. — О, доверенность. От моего имени. Красиво.
Тамара Павловна подалась вперёд, будто бумага её обожгла.
— Положи на место, — сказала она тихо, но так, как говорят в поликлинике регистраторы: без просьбы, с властью. — Ты женщина, тебя штормит. Ты сейчас наворотишь.
— Меня штормит? — Мария усмехнулась и кивнула в сторону комнаты. — Петя с температурой лежит, я с работы выдернулась, а вы тут нотариальные игры. Это вы штормите.
Из комнаты раздалось сиплое:
— Мам…
— Я тут, кот, — Мария обернулась, голос смягчился ровно на секунду. — Лежи, сейчас приду.
Анатолий будто ухватился за эту секунду.
— Сын болеет, ты нервная, давай не при ребёнке, а? — он попытался сделать вид, что заботится. — Мам, ты тоже…
— Не “мам”. — Мария снова посмотрела на него, как на чужого. — Ты мне не объяснил одну вещь: с чего вы решили, что можете трогать мою квартиру? Я её покупала до брака. На свои. Ты тогда ещё на “Газели” подрабатывал и рассказывал, что “всё у нас будет”.
Тамара Павловна фыркнула.
— Своими, своими… — и пальцем по столу постучала, как по крышке гроба. — А в семье всё общее. И ребёнку нужно будущее, а не твои фотки.
— Не мои фотки, а моя работа. — Мария положила бумагу обратно, но не отдала — ладонью прижала. — И будущее ребёнка — это не когда бабушка с папой тихо переписывают жильё на себя. Будущее — когда у ребёнка есть мать, которую не пытаются сделать дурой.
Анатолий быстро заговорил, как будто скоростью слов можно стереть то, что уже сделано.
— Слушай, никто не переписывает “на себя”. Там схема нормальная. Чтобы потом, если ты начнёшь выкручивать руки, чтобы всё было… упорядочено.
— Упорядочено — это как? — Мария наклонила голову. — “Поставим её перед фактом”? Ты это сейчас назвать хочешь “упорядочено”? Я же слышала вас на площадке. Я не глухая.
Тамара Павловна побледнела, но тут же собралась.
— Ах вот оно что. Подслушивала, значит. Ну понятно. С такими нервами тебе не ребёнка воспитывать, а лечиться.
— Вы сейчас серьёзно? — Мария сжала зубы. — Вы меня ещё и больной сделаете, да? Чтобы потом опека пришла и сказала: “мамаша нестабильная”.
Анатолий отступил на шаг.
— Маша, ты… давай спокойно. Ты раздуваешь.
— Я раздуваю? — Мария кивнула на бумаги. — Тут всё уже надулось, Толя. Тут уже воздух закончился. Ты мне скажи лучше: деньги Пети где? Те, что мама моя оставила. Ты же “в семейную заначку” положил, да? Удобно: “временно”.
Тишина стала такой, что слышно было, как Петя в комнате сопит и щёлкает кнопками пульта.
— Какие деньги? — попытался Анатолий, но голос у него дрогнул.
— Не делай вид. — Мария достала телефон. — У меня выписки есть. И скриншоты. Я не вчера родилась.
Тамара Павловна резко поднялась.
— Ты сейчас семью разрушишь! Ты понимаешь, что ты делаешь? — она заговорила громче, с надрывом. — У тебя муж, ребёнок, крыша над головой, а ты…
— Крыша — моя. — Мария перебила. — И ребёнок — мой. Муж… — она посмотрела на Анатолия и будто взвесила слово. — Муж сейчас стоит и молчит, потому что понимает: попался.
Анатолий наконец взорвался:
— Да потому что ты невозможная! С тобой жить — как на льду! Ты сегодня ласковая, завтра судом пугаешь! Тебя начальница терпеть не может, ребёнок болеет постоянно, дома бардак, ты с этой своей камерой как будто важная…
— Не ори. — Мария сказала спокойно, и от этого спокойствия его крик стал жалким. — Петя слышит.
— Пусть слышит! — Анатолий махнул рукой в сторону комнаты. — Пусть знает, какая ты!
Мария шагнула к нему близко.
— А пусть он знает, какой ты. — тихо сказала она. — Как ты “по делам” уходишь, а возвращаешься табаком и чужими духами. Как ты в телефоне прячешь переписки. Как ты с матерью решаешь, как меня “выдавить”. Ты думаешь, я не чувствовала? Я просто молчала, потому что сил не было. Потому что февраль, всё серое, ребёнок горячий, работа трещит… а ты этим воспользовался.
Тамара Павловна прыснула презрительно.
— Ой, началось. “Духи”. “Телефон”. Ты как базарная.
— Я и буду базарной. — Мария повернулась к ней. — Потому что вы меня в этот базар затянули. Хотели тихо — не получится тихо.
Она прошла в комнату. Петя лежал в свитере, щёки красные, на лбу прилипла чёлка.
— Мам, ты ругаешься? — спросил он сонно.
— Ругаюсь, — честно сказала Мария, присела рядом. — Но это не про тебя. Ты у меня главный. Понял?
Петя кивнул.
Мария вернулась в прихожую уже другим шагом — собранным.
— Так. Слушайте внимательно. Я сейчас делаю фото всех этих бумажек. Потом звоню юристу. Потом вы прекращаете любые движения с моими документами и с деньгами ребёнка. И ещё: сегодня вы со мной не живёте.
Тамара Павловна вскинулась:
— Это что ещё за номера?
— Это не номера. Это жизнь. — Мария подняла телефон. — Я фиксирую. И, Тамара Павловна, не трогайте мои документы. Ещё раз потянетесь — будет заявление.
Анатолий попытался взять её за локоть:
— Маш, ты не перегибай.
— Руки убрал. — Мария даже не повысила голос, но он отдёрнул ладонь, как от провода.
— Ты куда? — спросил он.
— Я? Я никуда. — Мария кивнула на дверь. — Вы — туда. Сейчас. И без спектаклей. Петя болеет.
Тамара Павловна заговорила быстро, зло и ровно:
— Да ты завтра приползёшь. Ты без нас не вывезешь. Одна ты никто. Толя — мужчина, у него связи, у него…
— У него только язык, — отрезала Мария. — И привычка брать чужое.
Анатолий сглотнул.
— Ты пожалеешь.
Мария улыбнулась коротко, без радости.
— Я уже пожалела. Когда за тебя вышла. Теперь твоя очередь.
В тот же вечер они ушли: сперва свекровь, хлопнув дверью так, что в подъезде завыло эхо; потом Анатолий, долго возившийся с ботинками, будто тянул время, будто ждал, что Мария дрогнет. Но Мария не дрогнула. Она закрыла замок на два оборота и впервые за долгое время почувствовала не тишину — пространство.
Наутро она пришла не с миром и не с чемоданом. Она пришла с юристом. Мужчина в тёмной куртке, с папкой, сухой и внимательный.
— Здесь проживают граждане Петров Анатолий и Павлова Тамара? — спросил он, не глядя на Анатолия, который явился “поговорить”.
— Уже нет, — сказала Мария. — И вот документы на квартиру. И вот подтверждение, что доверенность пытались оформить без меня.
Анатолий попытался улыбнуться:
— Да вы серьёзно? Из-за бумажек?
Юрист поднял глаза.
— Из-за попытки подделки — вполне серьёзно. — И посмотрел на Марию. — Дальше?
Мария кивнула.
— Дальше — официально. И ещё дальше — по ребёнку.
Она это сказала и почувствовала, как у неё внутри холодный февральский ком сдвинулся: не растаял, нет — просто перестал давить.
Через неделю пришла повестка из опеки. Мария держала лист в руках, а Петя спросил, не отрываясь от мультика:
— Мам, а папа теперь плохой?
Мария хотела ответить резко. Хотела — “да”. Хотела — “он нас продал”. Но вместо этого выдохнула:
— Папа… запутался. Но мы с тобой не будем врать и прогибаться, понял?
Петя повернул голову:
— А бабушка?
Мария посмотрела в окно: двор, серый снег, чёрные ветки, люди в капюшонах — февраль, как он есть.
— Бабушка тоже. — Мария сжала повестку. — А теперь слушай: к нам могут прийти тёти и спросить, как мы живём. Ты им правду скажешь. Что ты со мной, что я тебя кормлю, лечу, в садик вожу. И что тебя никто не пугает. Понял?
— Понял, — серьёзно сказал Петя.
— Молодец.
В дверь позвонили. Мария вздрогнула, но взяла себя в руки и пошла открывать, уже заранее зная, что лёгкой дороги ей никто не даст — и что это только начало.
— Мария Сергеевна? — на пороге стояли две женщины в пуховиках, с папкой и таким выражением лица, будто они не в квартиру пришли, а в бухгалтерию. — Органы опеки. Можно?
— Можно, — Мария отступила. — Раздевайтесь, тут мокро. Только обувь аккуратно: у нас коврик, но он уже устал.
Одна из женщин даже не улыбнулась.
— Мы фиксируем условия проживания ребёнка. Поступила жалоба от отца.
Мария кивнула.
— Я в курсе. Он у нас теперь не отец, а писатель жалоб.
— Не надо эмоций, — сухо сказала вторая и открыла папку. — В жалобе указано: мать нестабильна, препятствует общению, ребёнок часто болеет, условия… сомнительные.
— Сомнительные — это вы сейчас про что? — Мария прислонилась плечом к стене. — Про то, что февраль и все болеют? Или про то, что я одна и мне не до показухи?
— Мы не обсуждаем. Мы осматриваем.
Из комнаты вышел Петя, в носках, волосы торчат.
— Здрасте, — сказал он.
— Здравствуй, — первая женщина присела чуть-чуть, на полтона. — Это Петя?
— Это Петя, — подтвердила Мария. — Петя, иди, пожалуйста, мультик досматривай. Потом чай.
— А они кто?
Мария не стала врать:
— Тёти, которые проверяют, всё ли у нас нормально.
Петя посмотрел на женщин и вдруг, очень по-взрослому:
— У нас нормально. Мама меня лечит. И суп делает. И в садик водит.
Мария чуть не рассмеялась от горечи: “суп делает” — главный аргумент в России.
— Спасибо, сын, — сказала она. — Иди.
Когда он ушёл, Мария достала со стола стопку бумаг.
— Вот справка от педиатра. Вот выписка по прививкам. Вот договор на квартиру. Вот платежи. Вот скриншоты переписки, где я предлагаю отцу встречи, а он отвечает через сутки “мне некогда”.
— Мы переписку не читаем, — сказала женщина, но взгляд бросила.
— А зря, — Мария села напротив. — Там много интересного. Например, как “поставить меня перед фактом”. И как сделать так, чтобы я выглядела “неадекватной”.
Вторая женщина подняла бровь:
— Это серьёзное обвинение.
— Это не обвинение. Это факт. — Мария подвинула телефон. — Тут запись, как он говорит: “Пусть сын пока не знает, что ты психованная. Потом сам поймёт”. Хотите — включу.
Первая женщина поморщилась.
— Мы не принимаем аудио без экспертизы.
— Конечно. — Мария кивнула. — Зато вы принимаете бумажку, где написано “нестабильна”. Удобно.
Проверка длилась недолго: осмотрели детскую, холодильник, аптечку, спросили, где работает, кто помогает. Мария отвечала коротко, но без унижений — она уже поняла: здесь выигрывает не тот, кто кричит, а тот, у кого всё в папке.
Когда за ними закрылась дверь, Мария прислонилась к косяку и тихо сказала сама себе:
— Всё, Маш. Теперь игра по правилам. Их правилам. Но играть будешь ты.
Телефон зазвонил почти сразу.
— Ну что, довольна? — голос Анатолия был бодрый, как у человека, который уже всё себе придумал. — Показала себя? Теперь опека будет к тебе каждую неделю ходить.
— Толя, ты зачем это делаешь? — Мария спросила не жалобно, а устало. — Ты же Пете хуже делаешь.
— Я делаю себе лучше. — Он даже не скрывал. — Ты думала, выгонишь меня и заживёшь? Не-а. Будем по закону.
— По закону? — Мария хмыкнула. — Тогда начнём с подделки доверенности. И с денег ребёнка. Ты их вернул?
Пауза.
— Ты не докажешь.
— Докажу. — Мария посмотрела на стол: папка, флешка, распечатки. — У меня банк всё показывает. И нотариус архив поднял. И юрист у меня нормальный, не как твой знакомый “решала”.
— Ты одна. — Анатолий сказал это сладко, как угрозу в шоколаде. — А у меня мама. И люди.
— Люди? — Мария усмехнулась. — Люди у тебя заканчиваются, Толя. Осталась мама и привычка врать.
Вечером пришёл вызов: очная ставка по факту подделки. Мария читала бумагу и чувствовала, как внутри поднимается не страх, а злость — ровная, чистая.
На очной ставке Тамара Павловна играла в обморок глазами.
— Я не знала! — она сразу начала, как будто всё уже решено. — Это он, он! Я только хотела, чтобы у внука было жильё! Чтобы всё в семье!
Мария сидела напротив и смотрела на неё спокойно.
— В какой семье, Тамара Павловна? — спросила она. — В той, где меня нет? Или в той, где Петя — повод?
Анатолий молчал, губу жевал, смотрел в стол.
Следовательница, молодая, с усталым лицом, перелистывала бумаги.
— Гражданка Павлова, — сказала она. — У нас показания нотариуса на пенсии, у нас копии паспортных данных, у нас переписка. Вы утверждаете, что не участвовали?
— Я… я подписывала, но мне сказали, что это просто бумага! — Тамара Павловна взвыла. — Она же вечно угрожает разводом! Вечно! Я хотела… защитить сына!
Мария наклонилась вперёд.
— Защитить сына — это не значит ограбить меня. И не значит трогать деньги моего ребёнка. Вы же не о “семье” думали. Вы думали о том, чтобы я была без шансов.
Тамара Павловна вдруг плюнула словами:
— А ты и правда без шансов была бы, если бы не юристов своих наняла! Ты бы приползла! Ты без мужика — ноль!
— Вот и проверим, — Мария поднялась. — Кто тут ноль.
Суд по ребёнку был потом, через несколько недель. В зале пахло мокрыми куртками и нервами. Тамара Павловна пришла в строгом пальто и с глазами “я святая”. Анатолий — с адвокатом и лицом “я терплю”.
Судья, женщина с тяжёлым взглядом, спросила:
— Истец, в чём суть требований?
Адвокат Анатолия говорил красиво, будто рекламировал страховку:
— Мы просим установить порядок общения. Мать препятствует. Мать эмоционально нестабильна. Мать не обеспечивает нормальное взаимодействие ребёнка с семьёй отца.
Мария подняла руку:
— Можно?
Судья кивнула:
— Говорите.
— Ваша честь, — Мария говорила просто, без театра. — Я не препятствовала. Я предлагала встречи. Вот распечатка: даты, время, ответы. Он сам не приходил. А теперь хочет выглядеть жертвой. И ещё: пока я лечила ребёнка и работала, они пытались оформить доверенность от моего имени, чтобы забрать квартиру. А ещё — был запрос к детскому вкладу. Деньги оставлены моим покойным родственником ребёнку. Инициатор — Анатолий.
Адвокат дёрнулся:
— Это не относится к делу об общении—
Судья подняла ладонь.
— Относится, если характеризует мотивы и поведение сторон. Продолжайте.
Мария достала второй лист.
— Здесь уведомление банка о попытке доступа. Здесь — ответ нотариуса по архиву. Здесь — материалы проверки. Я не прошу “запретить” отцу ребёнка видеть сына. Я прошу, чтобы общение было безопасным. Без давления на ребёнка и без оскорблений в мой адрес при нём.
Судья посмотрела на Анатолия.
— Вы признаёте попытки оформления доверенности?
Анатолий открыл рот, закрыл, потом выдал:
— Я… хотел, чтобы всё было… правильно. Чтобы ребёнку.
Мария не выдержала — но не сорвалась, а усмехнулась:
— “Чтобы ребёнку” — это когда ты зимой ночью не орёшь в трубку “ты одна”, а утром идёшь в садик забирать сына. Ты хоть раз забирал его, когда он болел?
Анатолий вспыхнул:
— Я работаю!
— Я тоже. — Мария посмотрела на судью. — И я работаю так, чтобы ребёнок был со мной.
После заседания Анатолий догнал её в коридоре.
— Ты думаешь, выиграла? — сказал он быстро, зло. — Я могу так всё повернуть, что ты ещё сама попросишь меня забрать Петьку.
— Петьку? — Мария остановилась. — Ты даже имя его так произносишь, будто он вещь. Ты не заберёшь. Потому что ты не за ним пришёл. Ты пришёл за рычагом.
— Ты умная стала, да? — он наклонился ближе. — Юрист научил?
— Меня жизнь научила, — Мария ответила и вдруг почувствовала, что голос у неё не дрожит. — И февраль научил. Когда у тебя под ногами скользко, ты либо падаешь, либо учишься держаться.
Через несколько дней пришло уведомление: Анатолий “временно” отказывается от встреч “до прояснения ситуации”. Тамара Павловна подала бумагу о “лечении”. Адвокат их пропал — просто перестал отвечать.
Юрист Марии сказал:
— Пошла трещина. Они думали, ты сломаешься.
Мария в тот вечер сидела на кухне. Петя ел макароны и рассказывал, как в садике мальчик Лёша “всех строил”.
— Мам, а папа придёт? — спросил Петя, не поднимая глаз.
Мария молчала секунду, выбирая не красивый ответ, а честный.
— Не знаю. — Потом добавила: — Но ты у меня есть. И я у тебя есть. И нас никто больше не будет ставить в угол.
Финальное решение суда пришло в конце месяца: квартира — за Марией, попытки с документами — в отдельное производство, по ребёнку — порядок общения только по графику и без самодеятельности, опеку менять отказано.
Анатолий позвонил вечером, как ни в чём не бывало.
— Маш… давай нормально. Может, начнём сначала. Ради ребёнка.
Мария держала телефон и смотрела на Петю, который строил из конструктора башню — кривую, упрямую, настоящую.
— Ради ребёнка, — повторила Мария. — Так вот: ради ребёнка — без тебя. Потому что “сначала” с тобой — это когда мне снова надо делать вид, что я ничего не вижу.
— Ты пожалеешь, — привычно сказал Анатолий, но уже без силы.
— Я уже пожалела. — Мария нажала “сброс”. — Теперь я живу.
Петя поднял голову:
— Мам, а мы теперь вдвоём?
Мария подошла, присела рядом и поправила ему воротник.
— Мы всегда были вдвоём. Просто раньше вокруг было много шума. Теперь шум убрали.
Петя подумал и кивнул, будто понял по-своему, по-детски, но правильно.
А Мария впервые за долгое время почувствовала не победу — опору. И эту опору у неё уже было не отнять.
