Настя всегда считала себя «отрезанным ломтем» в большой и шумной семье Громовых. Но когда эксцентричная бабушка Ираида Павловна оставила ей — тихой музейной работнице — свою знаменитую дачу в Кратово, родня взбунтовалась. Что это — старческий маразм или последний хитрый ход великой актрисы? Разбирая пыльные антресоли, Настя находит то, что стоит дороже любой недвижимости, и понимает: она совсем не знала свою семью.
***
— Ты ведь даже не плакала на похоронах! Стояла как истукан в своем нелепом пальто! И тебе — всё?!
— Ленка, уймись, — лениво протянул Стас, но в его голосе звенела сталь. — Тут надо разбираться юридически. Бабка была не в себе. Справки поднимем, таблетки проверим.
— Да какие таблетки, Стасик?! — визжала Ленка, моя двоюродная сестрица, похожая сейчас на растрепанную фурию. — Она ей мозг запудрила! Наська, ты чем её опоила? Ты же носа к ней не казала полгода! А мы? Мы с мамой ей продукты возили, мы сиделку оплачивали!
Я сидела в углу огромной гостиной, вжимаясь в старое велюровое кресло, и чувствовала, как горят уши. На мне и правда было старое пальто — зарплата научного сотрудника музея не предполагала частых обновок. Вокруг бушевала буря. Тетка Тамара, мать Ленки и Стаса, театрально пила валерьянку, закатывая глаза. Дядя Борис, мамин брат, мрачно листал завещание, будто надеясь, что буквы перестроятся в другой порядок.
— Анастасия, — дядя Борис снял очки и посмотрел на меня как на нашкодившую школьницу. — Ты понимаешь, что это ошибка? Ираида Павловна любила Лену. Лена — актриса, продолжательница династии. Дача в Кратово — это… это атмосфера, это дух! А ты что там будешь делать? Пыль с книг сдувать?
— Там много книг, — тихо сказала я. Голос предательски дрогнул. — Их нужно разобрать.
— Разобрать! — взвыла тетка Тамара. — Сжечь она их хочет! Слышите? Она сожжет архивы матери! Боря, делай что-нибудь! Это же миллионы! Земля там золотая!
— Я не буду ничего продавать, — твердо сказала я, поднимая глаза. — Ираида Павловна просила меня сохранить дом. Именно дом. Не землю, не стены. А дом.
— Ах ты дрянь! — Ленка рванулась ко мне, но Стас перехватил её за руку. — Святоша выискалась! «Дом она сохранит»! Да ты знаешь, сколько стоит содержание? Ты со своей нищенской зарплатой через месяц взвоешь и сама прибежишь к нам, умоляя купить этот сарай!
— Вот когда прибегу, тогда и поговорим, — я встала. Колени дрожали, но внутри вдруг проснулась какая-то холодная злость. Бабушка всегда говорила: «Настасья, у тебя стержень есть, только ты его в вату зачем-то заворачиваешь». — А пока — ключи у меня. И я еду туда сегодня же.
— Только попробуй что-то вывезти! — крикнула мне в спину тетка Тамара. — Мы опись составим! Мы судмедэкспертизу закажем! Мы докажем, что она была невменяемая!
Я хлопнула тяжелой дубовой дверью, отсекая крики. В кармане пальто лежала тяжелая связка ключей с брелоком в виде театральной маски. Бабушка Ираида, прима, интриганка и великая лгунья, сыграла свою последнюю роль, стравив нас всех. Но зачем?
***
Дача встретила меня запахом сырости, старых духов «Красная Москва» и, почему-то, яблок, хотя яблони давно отцвели. Дом был огромным, скрипучим, похожим на старый корабль, севший на мель в сосновом лесу. Я включила свет в прихожей — тусклая лампочка под абажуром с бахромой выхватила из темноты вешалку, заваленную шляпами, и огромное зеркало в мутных пятнах.
— Ну, здравствуй, — шепнула я своему отражению. — Наследница миллионного состояния.
В доме было холодно. Я прошла на кухню, мечтая о горячем чае, но чайник оказался с накипью толщиной в палец. Пришлось мыть. Руки мерзли, вода была ледяной. Включив старенький электрический обогреватель, я села за стол, покрытый клеенкой в цветочек.
Тишина давила. Здесь, в Кратово, всегда было тихо, но сейчас эта тишина казалась зловещей. Мне всё время чудилось, что за окном кто-то ходит. Хруст ветки, шорох гравия… Я одергивала себя: нервы. Ленка со Стасом меня запугали.
Вдруг в дверь постучали. Громко, требовательно. Я подскочила, расплескав кипяток на руку.
— Кто там? — голос сорвался на визг.
— Полиция нравов! — раздался за дверью мужской бас. — Открывайте, гражданочка, будем протокол составлять о нарушении режима тишины.
Я замерла. Какой режим? Время — восемь вечера. Я подошла к двери, но открывать не стала.
— Уходите, я вызову полиция!
— Я сам полиция, — голос за дверью смягчился. — Да открывайте вы, Настя. Это Пашка. Сосед.
Пашка? Я отодвинула засов. На пороге стоял Павел, сын бабушкиной соседки, тети Вали. Мы не виделись лет десять. Он раздался в плечах, отрастил щетину и выглядел как герой боевиков, уставший от спасения мира. Рядом с ним, тяжело дыша, сидел огромный черный пес неопределенной породы.
— Увидел свет, решил зайти, — Павел шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, и пес просочился следом. — Думал, воры. У Ираиды Павловны тут ценностей, как в Лувре, по слухам. А тут ты. Дрожишь вся.
— Родственники обещали экспертизу и суд, — я отступила, пропуская гостей. — А ты какими судьбами?
— Да вот, — он кивнул на пса, — Барбоса выгуливаю. Живу здесь пока, развожусь, делю имущество. В общем, тоже драма. Чай есть? Или что покрепче?
Мы сидели на кухне, пили чай с сушками, которые Павел извлек из кармана куртки. Барбос (оказалось, его зовут Граф) спал у моих ног, грея мне пальцы теплым боком.
— Они тебя сожрут, Насть, — сказал Павел, глядя на меня поверх кружки. — Ленке нужны деньги на какой-то сериал, Стас в долгах из-за своего стартапа. Им этот дом — как кость в горле. Если не продашь — спалят.
— Спасибо, утешил, — я криво усмехнулась. — Но я не продам. Бабушка мне письмо оставила. Вместе с завещанием. Там одна строчка: «Найди Ромео, он всё объяснит».
— Ромео? — Павел поперхнулся чаем. — Это кто? Любовник?
— Не знаю. В театре она Джульетту не играла, возраст не тот был. Может, кот? У неё был кот Ромео лет двадцать назад.
— Ищи, Настя, — серьезно сказал Павел. — Ищи этого Ромео. Потому что твоя родня уже ищет покупателя, я слышал, как Стас кому-то звонил прямо у ворот кладбища.
***
Следующие два дня прошли в лихорадочных поисках. Я перевернула весь дом. Искала «Ромео». Перебрала бабушкины альбомы — сотни фотографий с поклонниками, актерами, режиссерами. Никаких подписей «Ромео». Простучала стены, заглянула под половицы (одна скрипела подозрительно, но под ней оказалась лишь старая мышеловка).
В доме было неуютно. Казалось, бабушка наблюдает за мной с портретов — иронично, с прищуром. «Ну что, тихоня, — слышался мне её голос, — кишка тонка?»
На третий день приехали Они. Ленка и Стас. Без предупреждения. Я услышала визг тормозов и громкую музыку. Они вывалились из машины, веселые, наглые, с пакетами еды и выпивки.
— О, хозяйка! — Стас, качаясь, пошел к крыльцу. — Принимай гостей! Мы мириться приехали! Деловое предложение есть!
Я вышла на крыльцо, скрестив руки на груди.
— Я не звала гостей.
— Да брось, Настька! — Ленка была уже подшофе. — Мы ж семья! Давай выпьем, помянем бабку. Слушай, у нас клиент есть. Реальный. Дает две цены за участок. Тебе хватит на квартиру в Москве и еще на жизнь останется. Ну?
— Нет.
— Что «нет»? — лицо Стаса мгновенно стало злым. — Ты дура? Или цену набиваешь?
Они напирали. Я чувствовала себя маленькой девочкой, которую сейчас побьют за песочницу. И тут из кустов шиповника, как из-под земли, вырос Павел с Графом. Пес глухо зарычал.
— Проблемы, соседи? — спокойно спросил Паша, поигрывая поводком.
— А тебе чего, мент поганый? — вызверился Стас. — Вали на свой участок!
— Станислав, — Паша подошел ближе. — Я ведь не мент, я частный детектив теперь. Лицензия, все дела. И я вижу, что вы нарушаете границы частной собственности. Даме неприятно. Валите.
Стас дернулся, но, посмотрев на оскаленную пасть Графа, сплюнул.
— Ладно. Мы уедем. Но ты, Настя, пожалеешь. Мы этот дом по кирпичику разберем через суд.
Когда их машина скрылась за поворотом, меня начало трясти.
— Пойдем, — Паша взял меня за локоть. — Пойдем, накапаю тебе чего-нибудь. Ты бледная как смерть.
— Я не найду его, Паш, — прошептала я. — Нет никакого Ромео. Она просто посмеялась надо мной.
— Есть, — вдруг сказал он. — Я вспомнил. В детстве, когда мы тут лазили… На чердаке был старый секретер. Мы его «Джульеттой» звали, потому что он был изящный такой, на гнутых ножках. А внутри…
— Что внутри?
— А внутри, Настя, бабушка твоя хранила запертый ящик. Мы его вскрыть не смогли. Может, это и есть пара к Джульетте?
***
Мы полезли на чердак. Там пахло сухими осами и жарой. Секретер стоял в углу, заваленный старыми афишами. Он был прекрасен даже под слоем пыли — красное дерево, инкрустация.
— Вот он, — Паша провел рукой по столешнице. — Ищи тайник. У таких штук всегда есть секрет.
Мы провозились час. Нажимали на завитки, давили на панели. Ничего. И тут меня осенило.
— Маска! — воскликнула я. — Брелок!
Я достала ключи. Брелок в виде маски был тяжелым, металлическим. Я присмотрелась — в глазу маски была крошечная дырочка. А на секретере, в резьбе, изображавшей виноградную лозу, был один странный выступ — острый штырек.
Я приложила маску к штырьку. Раздался щелчок. Панель сбоку отъехала.
Там лежала папка. Синяя, картонная, с надписью «Дело №…». И шкатулка.
— Ну-ка, — Паша открыл папку. — Ого.
— Что там?
— Это не театральные мемуары, Настя. Это документы на усыновление. 1975 год.
У меня перехватило дыхание. 1975-й… Год рождения мамы Ленки и Стаса, тети Тамары.
Гражданка Волкова Антонина Павловна… добровольно отказывается от родительских прав в отношении дочери… в пользу гражданки Громовой Ираиды Павловны.— Павел поднял на меня глаза. — Настя, Тамара — не дочь Ираиды. Она приёмная.
— Как? — я села прямо на пыльный пол. — Но они так похожи! Характером, манерами…
— Мимикрия, — усмехнулся Павел. — А вот письмо. Читай.
Я развернула листок. Почерк бабушки был летящим, нервным.
«Настенька. Если ты это читаешь, значит, меня нет. Знай правду: Тамара — дочь моей родной сестры Тони. Но это еще не всё. Тамара — дочь моего мужа. Твоего деда.
Да, у «героя-летчика» и моей сестры был роман. Тоня работала тогда администратором в «Березке», у нее был доступ к дефициту. Когда она забеременела, он испугался. Партбилет, выезды за границу, моя слава — всё могло рухнуть из-за аморалки. И он нашел выход.
Он ее подставил. Подбросил ей в сумочку валюту. Доллары. В 1975 году это был приговор. Он сам написал сигнал в органы, что гражданка Волкова занимается валютными махинациями и спекуляцией. «Ромео» — это его псевдоним как осведомителя. Он посадил мать своего ребенка, чтобы остаться чистеньким перед партией. Тоня родила в тюремной больнице и умерла от осложнений. А я… я не могла оставить девочку. Я забрала дочь мужа и сестры. В шкатулке — доказательства. Копии протоколов обыска, где его подпись как понятого, и черновики его доносов. Решай сама, детка. Целую, Ба».
Я выронила листок. Меня мутило.
— Господи… — прошептала я. — Паша, ты понимаешь? Она жила с человеком, который отправил её сестру на каторгу, и растила его нагулянного ребенка… Какая же сила воли была у этой женщины.
***
В шкатулке лежали письма. Мерзкие, аккуратные доносы. «Сообщаю, что гражданка Н. ведет антисоветский образ жизни…». Подпись: «Ромео». Мой дед. Герой, портрет которого висел у нас в школе.
— Вот это бомба, — присвистнул Паша. — Если это всплывет… Стас метит в депутаты, я слышал. Ленка играет в патриотическом кино. Им конец.
— Бабушка оставила мне не дачу, — глухо сказала я. — Она оставила мне гранату.
— И что будешь делать?
— Не знаю. Это же семья. Пусть и такая.
— Семья? — Паша жестко взял меня за плечи. — Настя, очнись! Они тебя вчера чуть не выгнали. Они тебя ненавидят. Это твой щит.
В этот момент снизу раздался звон разбитого стекла.
— Началось, — Паша мгновенно подобрался, лицо его стало хищным. — Сиди здесь. Граф, охранять!
Он рванул вниз по лестнице. Я слышала крики, лай, грохот падающей мебели.
— Где документы?! Отдай, сука! — это голос Стаса. — Мы знаем, что они нашли тайник! Ленка в окно видела свет на чердаке!
Я прижала папку к груди. Они следили. Они знали про тайну. Значит, бабушка им намекала, шантажировала их при жизни?
Внизу стало тихо. Потом шаги по лестнице. Тяжелые, быстрые.
В проеме чердачного люка показалась голова Стаса. В руке у него была монтировка.
— Настенька, — он улыбался, но глаза были бешеные. — Отдай бумажки. По-хорошему. И домик перепиши. Иначе сгоришь тут вместе с этим мусором. Проводка старая, бывает.
— Назад! — снизу рявкнул Павел. Он стоял внизу лестницы, держась за окровавленную голову, но в руке у него был пистолет. — Стас, я стреляю без предупреждения!
— Ты не посмеешь, мент, — Стас шагнул ко мне. — Давай сюда!
Я вжалась в секретер. Он замахнулся монтировкой. В этот момент Граф, молчавший до этого, прыгнул. Молча, страшно, целясь в горло. Стас взвизгнул, отшатнулся, оступился и с грохотом полетел вниз в люк, сбивая лестницу.
***
Через час всё было кончено. Полиция, скорая. Стас сломал ногу и пару ребер. Ленка, рыдая, размазывала тушь по лицу в патрульной машине. Тамара примчалась следом, но, увидев папку в руках следователя (друга Паши), вдруг сдулась, постарела лет на десять.
Тамара сидела на ступеньках крыльца, сгорбившись. Весь её гонор исчез, осталась только старая, несчастная женщина.
— Она мне жизнь сломала, — бубнила она, глядя в одну точку. — Ираида… Она всегда была королевой, а я — приживалкой. Я знала, что я не родная. Тетка в детстве проболталась. Ираида жировала, а моя мать гнила в тюрьме! Она наверняка её и подставила из зависти!
— Твою мать подставил твой отец, — жестко сказала я, подходя ближе.
Тамара подняла на меня мутные глаза:
— Что? Какой отец? Он погиб…
— Нет. Он жил с тобой в одной квартире. Твой отец — мой дедушка, муж Ираиды.
Тамара открыла рот, но не издала ни звука. Я протянула ей старый, пожелтевший лист доноса.
— Читай. Почерк узнаешь? Это писал он. У него был роман с твоей матерью. А когда она забеременела тобой, он испугался скандала. И написал донос. «Ромео» — это он. Он посадил твою мать, чтобы спасти свою шкуру. А Ираида… Ираида забрала плод этого предательства — тебя. И любила, как могла. Хотя каждый день видела в тебе черты женщины, с которой ей изменял муж.
Тамара дрожащими руками взяла бумагу. Она читала долго, шевеля губами. С бумаги на неё смотрела подлая, бюрократическая смерть её матери, подписанная рукой человека, которого она называла «папой».
— Нет… — выдохнула она, и этот звук был похож на стон раненого зверя. — Папа не мог…
— Мог. Ираида спасла тебя от детдома. А ты всю жизнь плевала ей в спину.
Лист выпал из её рук. Тамара закрыла лицо ладонями и завыла — страшно, в голос, раскачиваясь из стороны в сторону. Это был конец. Конец её войны, конец её легенды о злой мачехе. Правда раздавила её.
Павел тронул меня за плечо:
— Пойдем, Настя. Ей надо побыть одной. Тут мы уже не судьи.
***
Осень в Кратово выдалась золотой. Мы сидели на веранде, пили чай с антоновкой. Я, Павел и Граф.
— Знаешь, — я смотрела на сад, который мы начали приводить в порядок. — Мне её жаль. Тамару. Жить всю жизнь с камнем за пазухой, ненавидеть ту, кто ее спас.
— Люди любят придумывать себе оправдания, — философски заметил Паша, откусывая пирог. — Ей было удобно быть жертвой. А ты… ты молодец. Не сломалась.
— С твоей помощью.
Павел накрыл мою ладонь своей. Рука у него была теплая, шершавая и надежная.
— Слушай, Настя. Я тут забор починил. Крышу подлатал. Может, объединим участки? В смысле… ну, калику между нами уберем?
Я посмотрела на него. На его шрам на виске, оставшийся после той ночи. На Графа, который положил морду мне на колени и преданно заглядывал в глаза, выпрашивая кусок пирога.
— Калику уберем, — улыбнулась я. — Но секретер я не продам. Пусть стоит. Как напоминание.
— О чем?
— О том, что скелеты в шкафу должны молчать. А живые должны жить.
Где-то далеко прогудел электричка, везущая дачников в Москву. Но мне туда не хотелось. Мой дом был здесь. И кажется, теперь он был не пустой.
Ираида Павловна всю жизнь играла роль счастливой жены «героя» и матери «подкидыша», скрывая страшную грязь ради благополучия семьи. Как вы считаете, эта ложь во спасение была подвигом сильной женщины или слабостью, которая в итоге искалечила жизнь Тамаре еще больше, чем правда?
