Елена Власьевна стояла в прихожей дочери и с тоской смотрела на ботинки сорок пятого размера. Они, как всегда, перегородили проход, словно противотанковые ежи. Это была обувь зятя, Глеба. Рядом, кокетливо привалившись голенищем к стене, стояли лаковые сапоги свахи, Зинаиды Захаровны.
«Ну всё, — подумала Елена Власьевна, поправляя тяжелый пакет с домашними котлетами. — Раз сапоги здесь, значит, будет спектакль. Антракта не жди, буфет работает только на вынос денег».
Елена Власьевна была женщиной, которую жизнь научила двум вещам: не верить скидкам в «Пятерочке», если не проверил чек, и не верить людям, которые говорят «деньги не главное», сидя на чужой шее. Сама она всю жизнь проработала в архиве, умела штопать носки так, что не видно шва, и знала, что лучшее средство от депрессии — это помыть полы.
Из кухни доносились голоса. Один — тихий, оправдывающийся (Олеся), второй — бархатный, с нотками трагического баритона (Зинаида Захаровна), и третий — ленивый, как муха в октябре (Глеб).
Елена Власьевна тихонько повесила пальто, одернула кофту и шагнула в кухню.
Картина маслом: «Заседание акционеров Газпрома, филиал в Бибирево». За столом сидела Зинаида Захаровна. Выглядела она, как всегда, монументально. На ней была блузка с рюшами, явно не с рынка, а прическа — волосок к волоску, будто она не в гости к невестке пришла, а на прием к английской королеве. Перед свахой стояла тарелка с нарезкой сырокопченой колбасы — той самой, которую Олеся покупала «на Новый год» или «на особый случай». Видимо, случай настал.
Олеся, бледная, с темными кругами под глазами, сидела напротив и крутила в руках пустую кружку. Глеб полулежал на диванчике, листая ленту в телефоне. Он был в поисках себя. Искал уже пятый год, но пока находил только новые уровни в онлайн-играх и долги по кредитке.
— О, Леночка! — Зинаида Захаровна изобразила улыбку, которой можно было бы замораживать курицу без холодильника. — А мы тут решаем важные вопросы. Жизненные.
— Вижу, — кивнула Елена Власьевна, ставя пакет на свободный край стола. — Колбасу доедаете. Это, безусловно, жизненно важно.
— Ну зачем ты так грубо? — поморщилась сваха. — У меня сахар падает, мне нужно питание. А вообще, у нас беда. Катастрофа вселенского масштаба.
Елена Власьевна села на табуретку, приготовившись слушать очередную басню. В прошлый раз «катастрофой» была сломанная стиральная машина, которая чудесным образом починилась покупкой новой, а старая уехала на дачу к старшему сыну Зинаиды.
— Что на этот раз? — спросила Елена Власьевна, глядя на дочь. Олеся молчала, только плечи у неё как-то жалко опустились.
— Дача, — трагическим шепотом произнесла Зинаида Захаровна. — Моя фазенда. Моя отдушина. Крыша потекла. Прямо над верандой, где я чай пью и закатами любуюсь. Гниль пошла, балки просели. Мастер приезжал, сказал — надо перекрывать всё. Металлочерепица, утеплитель, работа… Триста тысяч.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как у соседей сверху собака цокает когтями по ламинату.
— Триста тысяч, — повторила Елена Власьевна, пробуя цифру на вкус. Вкус был горький. — И, я так понимаю, спонсором ремонта крыши должен выступить не Пенсионный фонд?
— Лена, ну какой фонд! — всплеснула руками сваха. — У меня пенсия — слезы. А дети должны помогать родителям. Это закон природы. Птенцы выросли, оперились…
— Некоторые птенцы, я смотрю, так оперились, что летать разучились, только клюв разевают, — не удержалась Елена Власьевна, косо глянув на Глеба.
Тот наконец оторвался от экрана.
— Тещенька, ну чего вы начинаете? — протянул он. — Мама же не на Мальдивы просит. Это недвижимость. Это актив. Потом всё нам достанется.
Елена Власьевна мысленно хмыкнула. «Достанется». Ага. У Зинаиды Захаровны еще старший сын имеется, Аркадий. Ушлый малый, который появляется только тогда, когда пахнет пирогами или наследством. А пока надо вкладываться — Аркадия нет, у него «временные трудности».
— Глеб, — тихо сказала Олеся. — У нас нет трехсот тысяч.
— Лесь, ну ты посмотри по сусекам, — Глеб потянулся, хрустнув суставами. — У тебя же на вкладе лежали. Те, что на машину копили. Ну, поездим пока на метро, экология, опять же, спасибо скажет. А маме на голову капает.
Елена Власьевна почувствовала, как внутри закипает чайник, и это был не тот, что на плите. Она знала, как Олеся копила эти деньги. Отказывала себе в нормальном обеде, носила сапоги третий сезон, красилась сама, потому что в салоне «дорого». А Глеб в это время «искал ниши» и покупал курсы по личностному росту за пятьдесят тысяч, после которых рост случался только у его самомнения.
— На вкладе двести пятьдесят, — сказала Олеся, не поднимая глаз. — Это на первый взнос за машину. Моя разваливается, ты же знаешь. Ей пятнадцать лет.
— Ой, ну подумаешь, машина! — отмахнулась Зинаида Захаровна, отправляя в рот очередной кусок деликатеса. — Наши люди в булочную на такси не ездят. А тут — родовой дом гниет! Леночка, ну скажи ей! Ты же мудрая женщина.
Елена Власьевна посмотрела на сваху. В глазах Зинаиды читалась такая железобетонная уверенность в своем праве доить эту семью, что становилось даже как-то жутко.
— А что я должна сказать? — спокойно спросила Елена Власьевна. — Что машина Олесе нужна для работы? Что она мотается по промзонам и складам, куда автобусы не ходят? Что если она встанет где-нибудь на трассе в минус двадцать, то лечить её будет дороже, чем крыть крышу сусальным золотом?
— Ты всегда была эгоисткой, Лена, — поджала губы Зинаида. — И дочь такой же воспитала. Материалистки. Духовности в вас нет.
— Духовностью сыт не будешь и ипотеку не закроешь, — парировала Елена Власьевна. — Кстати, Глеб. А почему бы тебе самому не заработать на крышу для любимой мамы? Руки-ноги есть, голова вроде на месте, хоть и используется не по назначению.
Глеб страдальчески закатил глаза.
— Я работаю над стартапом. Это требует времени. Вы, люди старой закалки, не понимаете. Сейчас другие ритмы. Деньги придут, но нужно подождать.
— Пять лет ждем, — буркнула Елена Власьевна. — Хатико столько не ждал.
— Не оскорбляйте моего сына! — взвизгнула Зинаида Захаровна. — Он талант! Его просто не ценят! А жена должна поддерживать, а не пилить! Леся, переводи деньги. Завтра бригада приедет. Я уже договорилась.
Олеся подняла голову. Взгляд у неё был странный. Стеклянный какой-то. Она смотрела на мужа, который снова уткнулся в телефон, делая вид, что спор женщин его не касается. Смотрела на свекровь, которая уже победно дожевывала колбасу. Смотрела на мать, которая сжала кулаки под столом.
В кухне пахло ванильным освежителем воздуха, который пытался перебить запах старой канализации. Этот сладковато-тухлый запах вдруг показался Елене Власьевне символом всей их жизни. Сверху вроде ваниль, а копни — гниль.
— Нет, — сказала Олеся.
— Что «нет»? — не поняла Зинаида.
— Денег не дам.
Зинаида Захаровна застыла с чашкой у рта. Глеб выронил телефон.
— Ты… ты шутишь? — прошипела свекровь. — У матери крыша течет!
— У меня тоже, кажется, крыша едет, — тихо, но четко проговорила Олеся. — Зинаида Захаровна, в прошлом месяце я оплатила вам стоматолога. Сорок тысяч. Имплант, цирконий, всё как вы хотели. Месяц назад — путевку в санаторий, потому что у вас «нервы». Еще раньше — новый диван, потому что на старом «энергетика плохая».
— И что?! — возмутилась сваха. — Ты попрекаешь меня куском хлеба?
— Это не хлеб! — голос Олеси вдруг сорвался на крик. Она вскочила, стул с грохотом отлетел назад. — Это моя жизнь! Я встаю в шесть утра. Я еду через весь город в пробках. Я терплю начальника-самодура. Я возвращаюсь в девять вечера и встаю к плите, потому что Глеб «не создан для быта»!
— Леся, успокойся, истеричка, — поморщился Глеб. — Чего ты орешь? Соседи услышат.
— Пусть слышат! — Олеся подошла к мужу и вырвала у него из рук телефон. — Ты когда последний раз коммуналку платил? А продукты покупал? Ты хоть знаешь, сколько стоит килограмм этой колбасы, которую твоя мама сейчас умяла за пять минут?
— Я выше этого, — фыркнул Глеб, пытаясь вернуть гаджет.
— Выше?! — Олеся расхохоталась, и смех этот был страшный, надрывный. — Ты живешь в моей квартире. Ешь мою еду. Спишь на моих простынях. И еще требуешь, чтобы я отдала последние сбережения на дачу, на которую меня даже не приглашают, потому что я «грядки топчу»?!
Она повернулась к свекрови. Та сидела красная, как помидор в августе, и хватала ртом воздух.
— Я и так вам перевожу половину своей зарплаты, вы требуете всю? Не зажрались? — не выдержала Олеся. — Каждый месяц! То лекарства, то шторы, то юбилей, то подарок племяннику! А у меня сапоги просят каши, и зимней куртке сто лет в обед!
— Да как ты смеешь… — прохрипела Зинаида Захаровна, хватаясь за сердце. — У меня приступ! Глеб, вызывай скорую! Меня убивают!
Елена Власьевна, которая до этого молча наблюдала за сценой, как полководец за битвой, встала. Она спокойно подошла к аптечке, висевшей на стене, достала тонометр и корвалол.
— Не надо скорую, — сказала она ледяным тоном. — Сейчас померяем. Если выше ста сорока — накапаем. Если ниже — поедете домой на такси. За свой счет.
— Вы… вы звери! — взвизгнула сваха, мгновенно забыв про приступ. — Ноги моей здесь не будет! Глеб, собирай вещи! Мы уходим!
Глеб растерянно переводил взгляд с матери на жену. Уходить ему не хотелось. Здесь был теплый диван, безлимитный интернет и полный холодильник. А у мамы в двушке — старая мебель, запах валерьянки и брат Аркадий, который иногда заезжал с пьяными друзьями.
— Мам, ну куда мы пойдем… — заныл он. — Леся просто устала. Сейчас она остынет, извинится…
— Я не извинюсь, — отрезала Олеся. Она стояла посреди кухни, растрепанная, злая, но какая-то удивительно красивая в этом гневе. Елена Власьевна с гордостью подумала: «Моя порода».
— Глеб, — сказала дочь. — У тебя два варианта. Первый: ты сейчас встаешь, берешь маму под ручку и везешь её домой. Потом ищешь работу. Любую. Грузчиком, курьером, таксистом. И со следующего месяца вносишь в семейный бюджет ровно половину расходов. Второй вариант: ты собираешь вещи и едешь с мамой. Навсегда.
Глеб посмотрел на жену так, будто она вдруг заговорила на китайском.
— Ты меня выгоняешь? Из-за денег?
— Из-за отношения, — сказала Олеся устало. — Я не ломовая лошадь, Глеб. Я женщина. И я хочу, чтобы обо мне заботились, а не доили.
Зинаида Захаровна величественно поднялась. Колбаса была доедена, шоу провалено.
— Пойдем, сынок. Нам здесь не рады. Эта… мещанка тебя не достойна. Мы найдем тебе лучшую партию. Дочь профессора или балерину!
Она гордо поплыла в прихожую. Глеб помедлил секунду. Он смотрел на Олесю, надеясь, что она сейчас заплачет, бросится ему на шею и скажет, что пошутила. Но Олеся смотрела на него сухими, холодными глазами.
Глеб вздохнул, шаркнул тапком и поплелся за матерью.
— Ладно, Лесь. Я поживу у мамы пару дней. Пока ты в себя не придешь. Подумай над своим поведением.
Хлопнула входная дверь. В квартире сразу стало как-то просторнее. Воздух стал чище, несмотря на дешевую ваниль.
Елена Власьевна молча подошла к плите, включила чайник. Достала из пакета свои котлеты.
— Макароны отварить? — спросила она буднично, как будто ничего не произошло.
Олеся села на стул, уронила голову на руки и разрыдалась. Горько, навзрыд, выплакивая пять лет терпения, обид и глупых надежд.
Елена Власьевна подошла, обняла дочь за плечи, гладя по вздрагивающей спине шершавой ладонью.
— Ничего, дочка, ничего, — шептала она. — Поплачь. Меньше в туалет бегать. Зато теперь сама себе хозяйка.
— Мам, — всхлипнула Олеся, поднимая заплаканное лицо. — А вдруг он не вернется?
— А вдруг вернется? — философски заметила Елена Власьевна. — Вот чего бояться надо. Но ты, главное, замки смени. Завтра же.
Чайник засвистел, призывая к жизни. Елена Власьевна разлила чай, положила на тарелку ароматную домашнюю котлету.
— Ешь, — приказала она. — Мужики приходят и уходят, а кушать хочется всегда. И деньги на машину не трогай. Купишь себе «японку», будешь ездить как королева. А они пусть хоть крышу кроют, хоть полы лаком вскрывают. За свой счет.
Олеся откусила котлету, шмыгнула носом и впервые за вечер слабо улыбнулась.
— Вкусно, мам.
— А то, — подмигнула Елена Власьевна. — Натуральный продукт. Не то что некоторые.
За окном начинал накрапывать дождь, но в кухне было тепло. И впервые за долгое время по-настоящему спокойно.
