— Я, конечно, желаю Ирине всего хорошего, — Алла Борисовна держала бокал с красным сухим так, словно это был скипетр. — Но врать не буду: мне стыдно за выбор сына. Олег достоин женщины другого полета. Более… породистой, что ли. Но, как говорится, любовь зла, да и внука уже не деть никуда. Так что терпим.
Она залпом осушила содержимое и села, поправив безупречно уложенные локоны.
За столом перестали жевать. Мой папа медленно положил вилку, и металл звякнул о фарфор, как удар. Мама пошла красными пятнами, судорожно сжимая салфетку.
Мне исполнилось тридцать. Я сидела во главе стола в ресторане, который мы с мужем оплачивали пополам, и чувствовала, как внутри разливается ледяная пустота. Не было ни слез, ни истерики. Только глухое, тяжелое понимание: хватит.
Олег, мой муж, сидел рядом, опустив голову. Уши у него пылали.
— Мам, ты перегнула, — выдавил он тихо.
— Я сказала правду! — громко парировала свекровь. — У нас в семье не принято лицемерить. Кто еще ей глаза откроет?
Она победно оглядела гостей. Алла Борисовна, заслуженный педагог, председатель домового комитета и «светская львица» районного масштаба, всегда считала себя истиной в последней инстанции.
Праздник свернули через полчаса. Гости расходились с таким видом, будто побывали на тяжелом испытании.
Дома Олег попытался меня обнять. Я отстранилась.
— Ира, ну она пожилой человек, у неё недомогание…
— У неё не недомогание, Олег. У неё распущенность. Я больше к ней не поеду. И на порог не пущу.
— Но у неё юбилей через месяц! — взмолился муж. — Шестьдесят лет. Ресторан заказан, будут люди из администрации, родня из Питера… Если мы не придем, она отца живьем съест. И меня заодно.
Я посмотрела на мужа. Он был хорошим человеком, работящим, добрым, но рядом с матерью превращался в перепуганного пятиклассника.
— Мы пойдем, — сказала я вдруг совершенно спокойно. — Обязательно пойдем. Я даже подарок подготовлю. Творческий.
Идея лежала на поверхности. Наш сын, двенадцатилетний Димка, всё лето жил на даче у бабушки с дедом. Алла Борисовна внука боготворила, позволяла ему всё, в том числе — не вылезать из телефона. Димка вел какой-то закрытый блог для друзей, снимал розыгрыши и просто бытовуху.
Вечером я зашла к сыну в комнату.
— Дим, покажи, что ты там летом наснимал? Помнишь, ты говорил, бабушка смешная?
— Ой, мам, там очень весело, — оживился сын. — Только она просила никому не скидывать.
— Мы сделаем ей сюрприз. Видеоклип на юбилей. Самое лучшее выберем. Давай исходники.
Я просидела за ноутбуком три ночи. Материала было гигабайты. Алла Борисовна, уверенная, что её видит только любимый внук, не стеснялась.
На экране моего монитора рушился памятник «Великой Женщине». Я монтировала, и мои руки были спокойны.
День юбилея. Банкетный зал «Империя». Лепнина, позолота, официанты в белых перчатках.
Алла Борисовна сияла. Платье в пол, сложная укладка, массивное колье. Она встречала гостей как императрица, дарующая аудиенцию.
— Опоздали на пять минут, — процедила она вместо приветствия, когда мы подошли с цветами. — Надеюсь, без сцен? Тут серьезные люди. Вон, видишь, за тем столиком — Лидия Петровна из департамента образования.
— Что вы, Алла Борисовна, — я улыбнулась так широко, что свело скулы. — Только любовь и почтение. У нас для вас сюрприз. Видеофильм.
— Ну, если прилично, то пускайте, — милостиво кивнула она.
Когда гости насытились и разомлели от напитков, ведущий объявил наш выход.
— А сейчас — трогательный подарок от сына и невестки! Внимание на экран!
Свет погас. На стене высветилась проекция.
Заиграла торжественная музыка. Первые слайды были красивыми: Алла Борисовна в молодости, Алла Борисовна с грамотой… Именинница расслабилась, промокнула угол глаза платочком.
Вдруг музыка оборвалась. Раздался характерный звук и пошла веселая мелодия.
Эпизод первый.
Крупный план. Алла Борисовна на даче. На ней растянутая майка с пятном на животе и старые мужские брюки. Она сидит на крыльце, чистит воблу. Чешуя летит во все стороны.
— …Да чтоб эту Людку наказало! — вещает она с экрана, активно отделяя рыбе голову. — Ишь, важная какая, в Турцию она собралась. Средства берет нечестно на работе, вот и едет. А сама — совсем простая, два слова связать не может!
В зале, в полутьме, кто-то громко охнул. Людмила Сергеевна, лучшая подруга и коллега, сидевшая справа от именинницы, медленно положила вилку.
Эпизод второй.
Кухня свекрови. Та самая, где обычно царит музейный порядок. Алла Борисовна достает из кастрюли кусок курицы, кусает его, жир течет по подбородку. Она вытирает руки… о белоснежную скатерть.
— Для гостей сойдет, — бурчит она с набитым ртом. — Салфетки еще на них тратить. Перебьются.
В зале послышались смешки. Сдержанные, но отчетливые.
Эпизод третий. Финальный.
Алла Борисовна сидит в беседке с соседкой (которая тоже была в зале). Камера снимает чуть сбоку.
— А невестка моя? — голос звучал четко и едко. — Ой, да там ни стати, ни внешности. Простушка. Я Олегу сразу сказала: погуляй и оставь. Нет, женился. Ну ничего, я от неё избавлюсь. Вода камень точит. Я ей такую жизнь устрою, сама сбежит, еще и квартиру нам оставит.
Экран погас.
Включился верхний свет. Он был безжалостным и ярким.
В зале стояла тишина, но не та, что была на моем дне рождения. Эта тишина была наэлектризована предвкушением громкого разговора.
Алла Борисовна сидела, вцепившись в край стола. Красные пятна ползли по шее к лицу.
Людмила Сергеевна (та самая «совсем простая») встала. Стул с противным звуком отъехал назад.
— Ну спасибо, подруга, — громко сказала она. — Просветила. А я-то тебе путевку помогала достать льготную.
Она взяла свою сумочку и вышла. За ней потянулись другие. Те самые «серьезные люди», которых свекровь так боялась потерять, прятали улыбки и спешили к гардеробу.
— Это… это монтаж! — воскликнула Алла Борисовна. Голос сорвался. — Это подделка! Они всё подстроили!
— Мама, — тихо сказал Олег. Он не смотрел на неё. — Это Димка снимал. На телефон.
Свекор, Виктор Петрович, который весь вечер молчал, вдруг налил себе полную порцию крепкого напитка. Выпил, крякнул, глубоко вдохнул и сказал на весь зал:
— А вобла-то вкусная была. Жаль, Людмила ушла, не попробовала.
В зале грянул хохот. Смеялись оставшиеся — простые родственники, соседи, которых Алла Борисовна считала «свитой». Королева оказалась беззащитной. И очень забавной.
Мы ушли, не дожидаясь развязки.
В машине Димка сразу уснул. Мы с Олегом молчали минут двадцать.
— Ты знала, что там про развод и квартиру будет? — спросил муж, не отрывая взгляда от дороги.
— Знала.
— Непросто это.
— А говорить, что тебе стыдно за жену перед всей родней — это просто?
Олег промолчал. Он постукивал пальцами по рулю. Я ждала, что он начнет защищать мать, обвинять меня. Но он вдруг выдохнул, будто сбросил с плеч тяжелый груз.
— Знаешь, Ир… А ведь отец впервые за пять лет улыбнулся.
— Когда про воблу сказал?
— Нет. Когда Людмила ушла. Он её терпеть не мог.
Мы переглянулись. В темноте салона я не видела его глаз, но чувствовала: он не злится. Ему стыдно за мать, но еще больше он чувствует облегчение. Тяжелая ситуация разрешилась.
Дома мы только успели раздеться, как в дверь позвонили.
Один раз. Коротко.
Я посмотрела в глазок. На площадке стояли свекры.
Алла Борисовна выглядела так, будто попала под асфальтоукладчик. Прическа съехала набок, лицо было уставшим. В руках она держала огромный пластиковый контейнер с куском торта.
— Открой, — шепнула я Олегу.
Он открыл.
Они вошли, не разуваясь. Виктор Петрович шаркал, Алла Борисовна смотрела в пол. Весь её лоск исчез. Перед нами стояла уставшая пожилая женщина, которая только что своими руками разрушила свой мир.
— Мы торт принесли, — глухо сказал свекор. — Много осталось. И цветы вот… Жалко выбрасывать.
Алла Борисовна подняла на меня глаза. В них не было раскаяния — такие люди не всегда умеют каяться. Там был страх одиночества. Она поняла, что перешла черту, за которой — пустота. Сын может не простить. Невестка — тем более.
— Чайник поставь, Ира, — хрипло сказала она. Не приказала. Попросила. — У меня неважное самочувствие.
Я пошла на кухню. Щелкнула кнопкой чайника.
Я не чувствовала торжества. Победа над ней не принесла радости, только усталое спокойствие.
Через пять минут мы сидели за столом. Ели этот пафосный, приторно-сладкий торт.
— Вкусно, — соврал Олег.
— Коржи суховаты, — по привычке начала было Алла Борисовна, но осеклась. Посмотрела на меня, потом на мужа. Вздохнула и добавила: — Но крем хороший. Свежий.
Мы не стали друзьями в тот вечер. И никогда не станем. Но острая фаза закончилась. Она подписала капитуляцию, когда села за мой стол есть этот торт, проглотив свою гордость вместе с бисквитом.
Теперь, когда она приходит к нам, она больше не проводит пальцем по пыли. Она опасается. Опасается, что я снова достану «записи». И это — лучший гарант нашего семейного счастья.
