— Мам, познакомься, это Игорь, мой друг.
Сын пропустил вперед крепкого мужчину в бежевом плаще.
— Мы просто мимо ехали, решили заскочить.
«Друг» неловко топтался на пороге, но глаза его работали как сканеры. Он не смотрел на меня. Он смотрел на высоту потолков, на лепнину, на паркет.
— Чай будете?
Я чувствовала, как внутри натягивается невидимая струна.
— Не откажемся, Татьяна Петровна.
Голос у Игоря был профессионально-бархатный.
Пока я гремела чашками на кухне, в коридоре было тихо. Слишком тихо для встречи старых приятелей. Ни смеха, ни хлопков по плечу. Только странный звук: будто кто-то костяшками пальцев простукивает несущую стену.
Тук-тук. Пауза. Тук-тук.
Я вернулась с подносом. Игорь стоял посреди гостиной, задрав голову.
— Перекрытия у вас железобетонные или смешанные?
Спросил он буднично, будто интересовался погодой.
Артем, мой сын, поперхнулся воздухом.
— Игорь у нас строитель! Профессиональная деформация, мам. Ты не обращай внимания.
Выпалил он слишком громко.
Я медленно поставила чашку на блюдце. Керамика не звякнула. Я сорок лет проработала инженером-сметчиком. Я знаю, как смотрят строители: они ищут трещины. А этот искал ликвидность.
— Смешанные. Капремонт был в девяностом. Трубы медь.
Игорь кивнул и достал из кармана маленькую коробочку. Лазерная рулетка. Красный луч метнулся по плинтусу, ударился в дальний угол. Пискнул прибор.
— Семьдесят два и пять?
Уточнил он.
— Семьдесят два и семь.
Поправила я.
Артем сидел на краю дивана, сжимая колени, как школьник перед кабинетом директора. Вид у него был помятый. Под глазами тени, рубашка несвежая.
Я знала про их ипотеку. Знала, что невестка в декрете, что денег не хватает.
Но еще я знала, что эта квартира — единственное место на земле, где я хозяйка.
Они ушли через полчаса. Я закрыла дверь, но не повернула замок до конца. Осталась стоять в прихожей, прислушиваясь к звукам на лестничной клетке.
Акустика в нашем доме сталинской постройки отличная. Но я слышала.
— …ну а что ты хотел? Вариант шикарный. Центр, этаж второй. Если косметику сбить, за двадцать пять уйдет влет. Тебе на закрытие ипотеки хватит, и на двушку в новостройке на окраине останется. И матери комнату возьмем.
Голос «друга» Игоря звучал гулко.
— Она не согласится.
Голос сына был тихим, усталым.
— Артем, не тупи. Это актив. Она одна на семидесяти метрах! Зачем ей третья комната? Пыль собирать? Дожмем. Скажешь, что внуку нужен воздух, надавишь на жалость. Хата ликвидная, упускать нельзя.
Хлопнула дверь лифта. Шаги стихли.
Я сползла на пуфик. В груди ворочался холодный, тяжелый ком.
«Актив». Не родительское гнездо, где он вырос, где отец его учил на велосипеде кататься. А просто квадратные метры, которые можно распилить, обналичить и заткнуть ими свои финансовые дыры.
Самое тяжелое было не в том, что они хотели денег. А в том, что Артем молчал. Он не оборвал этого Игоря. Не сказал: «Не смей так говорить о матери».
Он слушал. И соглашался.
Я прошла по квартире. Заглянула в ту самую «третью комнату». Пустая, светлая. Здесь раньше стояло пианино. Теперь только шкаф с книгами и кресло.
«Тебе одной много» — звучало в ушах.
Если я останусь здесь одна, они меня съедят. Артем будет приезжать каждый день. Невестка начнет звонить и плакать в трубку, рассказывая, как тесно ребенку. Они будут капать на мозги, обвинять в эгоизме, давить на чувство вины.
И рано или поздно я сдамся. Просто чтобы это прекратилось.
Мне нужен буфер. Мне нужен свидетель. Мне нужен кто-то, кто сделает эту квартиру занятой.
Я достала телефон, открыла приложение с объявлениями. Пальцы не попадали, но я заставила себя набрать текст:
> «Сдается комната в центре. Студентке. Недорого. Хозяйка проживает в квартире».
Опубликовать.
Звонок раздался на следующий день.
— Здрасьте! Я по объявлению. Можно посмотреть?
Через час на пороге стояла Аля.
На ней были драные джинсы, безразмерная толстовка и волосы, покрашенные в ядовито-розовый цвет. За спиной висел огромный чехол с гитарой, в руке потрепанный рюкзак.
Она ввалилась в коридор, задев чехлом вешалку.
— Ой, простите! Я аккуратно. Слушайте, а у вас тут классно. Потолчищи-то какие! Можно петь — эхо будет супер.
Я посмотрела на её кеды: грязные, стоптанные. На татуировку на запястье. На дерзкий, живой взгляд.
То, что нужно.
— Вы учитесь?
— В музучилище, на эстрадном. Предупреждаю сразу: я репетирую. Громко. И иногда поздно. Соседи в общаге вешались, комендантша выгнала. Если вам нужна тишина — я не подхожу.
Она ждала, что я укажу ей на дверь. Любая нормальная пенсионерка так бы и сделала.
Но я представила лицо Игоря-риелтора, когда он увидит эти кеды в прихожей. Представила лицо невестки, когда та услышит вокальные распевки за стеной.
— Тишина мне не нужна. Мне нужна гарантия, что эта комната будет занята. Паспорт есть?
Аля моргнула, явно не ожидая такого поворота.
— Есть.
— Договор подпишем на одиннадцать месяцев. Оплата вперед за первый и последний. Вещи можно завезти прямо сейчас.
Она просияла, скинула рюкзак прямо на мой натертый паркет:
— Вы мировая женщина! А чайник у вас есть? А то я с утра маковой росинки не видела.
Я смотрела, как она по-хозяйски топает на кухню, и чувствовала странное облегчение.
Моя крепость больше не была пустой. Теперь здесь был гарнизон. Пусть шумный, невоспитанный и с розовыми волосами, но гарнизон.
Вечером должен был приехать Артем. С «серьезным разговором».
Я положила подписанный договор аренды на комод в прихожей. На самое видное место.
Артем приехал ровно в семь. И не один.
Я увидела в глазок знакомый бежевый плащ Игоря. За ним маячила еще одна фигура: грузная женщина в норковой шубе, несмотря на слякоть. Покупательница.
Они решили брать быка за рога, не дожидаясь моего согласия.
Звонок в дверь прозвучал требовательно. Длинно.
Я не успела сделать и шага. Из ванной, завернутая в махровое полотенце и с тюрбаном на голове, выплыла Аля.
— Кого там принесло?
Гаркнула она на всю квартиру, шлепая мокрыми ногами по паркету.
— Я открою!
Она распахнула дверь раньше, чем я успела остановить её. Хотя, честно говоря, я и не собиралась.
Немая сцена в дверях стоила всех моих нервов за последние два дня.
Артем застыл с ключами в руке. Игорь, уже набравший воздух для приветственной речи, поперхнулся. Дама в норке брезгливо поджала губы, глядя на Алину голую ногу и татуировку дракона на щиколотке.
— Вам кого?
Спросила Аля, перекатывая жвачку во рту.
— Татьяна Петровна занята, у нас тут это… банный день.
— Ты кто такая?
Выдохнул Артем.
— Мама! Что здесь происходит?
Я вышла в коридор, поправляя очки. Спокойно. Как выходила когда-то к доске защищать годовой бюджет перед советом директоров.
— Здравствуй, сынок. Добрый вечер, Игорь. А это, я так понимаю, ваша клиентка?
— Это Галина Сергеевна, она хотела посмотреть планировку…
Начал Игорь, но его профессиональный лоск дал трещину. Он косился на Алю. Та демонстративно опиралась плечом о косяк и с интересом рассматривала гостей.
— Планировку чего?
Спросила я ледяным тоном.
— Коммунальной квартиры?
— Какой коммунальной?
Вознегодовала дама в шубе.
— Мне обещали юридически чистую квартиру! Один собственник, прямая продажа.
— Собственник один. А жильцов теперь двое. Познакомьтесь, это Алевтина, моя квартирантка. У нас официальный договор аренды, зарегистрированный. Сроком на одиннадцать месяцев. Без права досрочного расторжения.
Я увидела, как лицо Артема покраснело.
— Мам, ты что… Ты сдала комнату? Кому?!
— Студентке.
Я улыбнулась Але, и та, умница, подмигнула мне в ответ.
— Очень музыкальная девочка. Поет, играет на гитаре. Мы с ней вчера до ночи романсы пели. Громко.
Дама в норке развернулась к Игорю всем корпусом:
— Вы мне что предлагаете? Квартира с обременением? С жильцом? Да еще с таким… музыкальным? Я ищу тихий центр, а не общежитие!
— Галина Сергеевна, это недоразумение, мы сейчас…
Засуетился риелтор.
— Ноги моей здесь не будет!
Отрезала дама и застучала каблуками вниз по лестнице. Лифт она ждать не стала.
Игорь бросил на меня испепеляющий взгляд. Буркнул что-то про «неадекватных собственников» и побежал догонять клиентку.
Мы остались вдвоем. Точнее, втроем, но Аля почувствовала момент. Она тактично скрылась в своей комнате.
Через секунду оттуда донеслись первые гитарные аккорды.
— Заходи на кухню.
Сказала я сыну.
— Разговор есть.
Артем сидел за столом, обхватив голову руками. Тот самый мальчик, которому я тридцать лет назад мазала зеленкой разбитые коленки. Теперь он был взрослым мужчиной, которого жизнь загнала в угол ипотекой, обязательствами и чужими желаниями.
— Зачем, мам?
Спросил он глухо.
— Ты же понимаешь, мы хотели как лучше. Тебе тяжело одной такую махину тянуть. Коммуналка дорогая. А студия была бы новая, с ремонтом…
— Артем, подними глаза.
Он посмотрел на меня. В глазах стояла бессильная влага.
— Это мой дом. Не «актив». Не «квадратные метры». Не «инвестиция». Это мой дом. Здесь я жила с твоим отцом. Здесь ты сделал первые шаги. И я буду здесь жить столько, сколько мне отмеряно. Никаких переездов. Никаких продаж.
Он дернулся, хотел возразить. Я положила ладонь на стол.
— Но я понимаю, что тебе трудно. Я вижу, как ты загнан.
Я пододвинула к нему белый конверт, который лежал под сахарницей.
— Здесь пятнадцать тысяч. Это предоплата Али за первый месяц. И каждый месяц я буду переводить тебе эти деньги. Ровно пятнадцать тысяч. Это покроет треть твоего платежа по ипотеке, верно?
Артем смотрел на конверт.
— Мам, я не возьму. Это твои деньги.
— Возьмешь. Это мой вклад. Я не могу отдать тебе стены, Артем. Стены держат меня. Но деньги, которые эти стены приносят, — твои. Считай это компромиссом. Квартира работает на тебя, как ты и хотел. Но я остаюсь здесь.
За стеной Аля врубила усилитель. Басы ударили по полу, ложечка в чашке Артема мелко задребезжала.
— И долго она тут будет жить?
Поморщился сын.
— Пока вы с Игорем не забудете дорогу к БТИ.
Усмехнулась я.
— А вообще, она хорошая девочка. Суп вчера сварила. Грибной. Будешь?
Он молчал минуту. Потом плечи его опустились. Напряжение, державшее его в тисках последние месяцы, начало отпускать.
Он выдохнул, подвинул конверт к себе и криво улыбнулся:
— Давай суп. Только скажи ей, пусть потише сделает.
— Сам скажи. Ты же у нас мужчина. Вот и договаривайся.
Артем ушел через час. В кармане у него лежал конверт, а в глазах появилось что-то похожее на уважение. Или, по крайней мере, понимание, что «дожать» мать не получится.
Я закрыла за ним дверь на оба замка. Щелк. Щелк.
Из комнаты Али доносилась музыка. Громкая? Да. Раздражает? Немного. Но это был звук жизни.
Звук того, что мой дом занят. И место хозяйки в нем — не вакантно.
Я налила себе чай. Подошла к окну и посмотрела на вечерний город. Где-то там, в одной из тысяч светящихся коробок, мой сын платил ипотеку. А я стояла на своем паркете, под своей лепниной, и чувствовала не страх одиночества, а спокойную уверенность.
Говорят, ящик карманов не имеет. Это правда. Но пока мы живы, карманы у нас должны быть свои. И ключи от них — тоже.
