Елена поправила платок и сжала в руках потёртую сумку. Из неё пахло яблоками — теми самыми, что она собрала вчера в своём саду перед отъездом. Здание из стекла и бетона нависало над ней, и казалось, что небоскрёбы вот-вот придавят её к асфальту. В Заречье самым высоким строением была водонапорная башня, а тут…
Она толкнула тяжёлую дверь с латунной ручкой. В приёмной уже сидели они все. Марина, её двоюродная сестра, первой подняла голову. Взгляд скользнул по ситцевому платью Елены, задержался на стоптанных туфлях.
— Леночка! — голос Марины был сладким, как мёд с ядом. — Ты приехала? Я думала, коровок не оставишь. Кто же за ними присмотрит?
Рядом с Мариной сидел её муж Алексей. Лощёный, в дорогом костюме. Он посмотрел на руки Елены — крупные, с мозолями — и едва заметно поморщился. Поправил галстук.
Елена опустила взгляд вниз-влево. Горло сдавило. В общем, зря я приехала. Зря.
— Тётя Лена, — протянул Дмитрий, сын Марины, студент с модной стрижкой. — Вы, наверное, на мешок картошки рассчитываете? Дед был щедрым.
Смех. Тихий, но унизительный. Елена сжала пальцы на ручке сумки. Пахло яблоками и чем-то ещё — страхом.
В углу сидела тётя Ольга, младшая сестра дяди Вити. Строгий костюм, массивные золотые серьги. Она оглядела Елену с головы до ног.
— Ты могла бы надеть что-то приличное, — буркнула она. — Мы прощаемся с выдающимся человеком, а не на ярмарке.
Елена густо покраснела. Хотелось развернуться и уйти. Вернуться в Заречье, где воздух чистый, а люди не прячут за улыбками лёд. Но она вспомнила последнее письмо дяди Вити. «Анюта, если что — приезжай. Ты должна быть там. Для меня».
Она села на краешек стула в самом дальнем углу.
Павел, племянник со стороны первой жены дяди, даже не поздоровался. Просто бросил короткий взгляд — брезгливый — и уткнулся в телефон.
Люминесцентные лампы гудели. Кожаные диваны поскрипывали. Марина постукивала ногтем по экрану смартфона — тик-тик-тик.
Дверь кабинета открылась.
— Прошу, — сказал нотариус, пожилой мужчина с аккуратной бородкой. Андрей Викторович.
Они вошли. Просторный кабинет, тяжёлый стол из тёмного дерева. Запах кожи и какой-то дорогой бумаги.
Нотариус открыл папку.
— Итак, — начал он. — Я, Смирнов Виктор Иванович, находясь в здравом уме и твёрдой памяти…
Елена сглотнула. Плечи напряглись.
— Прежде чем перейти к основным пунктам, — продолжил Андрей Викторович, — Виктор Иванович просил зачитать его личное письмо.
Он развернул отдельный лист. Голос стал мягче.
«Дорогие мои родственники. Если вы слышите эти строки, значит, мой путь окончен. Всю жизнь я изучал сложные материи, но на склоне лет понял: самое сложное — это простые человеческие отношения».
Тишина. Марина перестала стучать по телефону.
«Я смотрел на вас и видел блеск в глазах. Но это был блеск жадности. Вы дарили мне дорогие подарки на праздники, но забывали позвонить в обычный день. Вы восхищались моими регалиями, но не интересовались моей душой».
Елена подняла глаза. В них выступили слёзы, но губы она сжала плотно. В общем, он знал. Он всё видел.
«Вы ждёте, когда будут названы квартиры и счета. Вы считаете, что заслужили это по праву рождения. Но что вы сделали, чтобы быть достойными?»
Марина побледнела. Алексей перестал улыбаться. Ольга нервно теребила брошь.
«Вы смеялись над простотой, считая её глупостью. Вы презирали тяжёлый труд. Вы мерили людей по марке одежды, забыв, что истинная ценность — внутри».
Письмо было длинным. Дядя Витя писал о том, как устал от их фальши. О том, как Марина не навестила его в больнице после инфаркта. О том, как Дмитрий попросил денег на «срочный проект», а потом купил машину.
«И среди всего этого был один светлый луч. Моя племянница Елена. Она никогда ничего не просила. Вместо дорогих коньяков привозила банку парного молока и лесной мёд. Вместо пустых бесед рассказывала, как взошли огурцы и отелилась корова Зорька. В её рассказах было больше жизни, чем во всех ваших отчётах о биржевых сделках».
Елена закрыла глаза. Вспомнила прошлую весну. Они сидели в саду. Яблони цвели, лепестки падали белым снегом. Дядя Витя был слаб, но улыбался.
«Знаешь, Леночка, — сказал он тогда, — я всю жизнь искал истину в формулах. А она вот где. В яблоневом цвете. В твоей улыбке».
Она не поняла тогда. Но сейчас понимала.
Нотариус отложил письмо. Взял основной документ.
— Итак, — голос снова стал официальным. — Моей сестре Ольге Ивановне я оставляю коллекцию антикварных часов…
Ольга кивнула. Часы стоили немало, но это были крохи.
— Моему внучатому племяннику Дмитрию — полное собрание сочинений Достоевского издания 1904 года…
— Старые книги? — прошипел Дмитрий матери на ухо. — Он издевается?
— Моему племяннику Павлу — письменный стол красного дерева работы мастера Гамбса…
Павел поморщился. Стол, конечно, антикварный, но ему нужны были деньги.
Марина наклонилась вперёд. Её глаза лихорадочно блестели. Сейчас. Сейчас назовут главное.
Нотариус сделал паузу. Откашлялся.
— Четырёхкомнатная квартира на Кутузовском проспекте, площадью двести двадцать квадратных метров… загородный дом с участком в Николиной Горе… автомобиль Mercedes-Benz S-класса… а также все денежные средства на счетах в Сбербанке, ВТБ и Credit Suisse…
Светлана затаила дыхание. Алексей вперился в нотариуса.
— …Я завещаю моей любимой племяннице, Петровой Елене Ивановне.
Тишина.
Даже часы на стене будто перестали тикать.
Первой очнулась Марина.
— Что?! — голос сорвался на визг. — Это ошибка! Этого не может быть! Эта… эта деревенщина! Она обманула его!
— Завещание составлено в полном соответствии с законом, — невозмутимо ответил Андрей Викторович. — Виктор Иванович проходил медицинское освидетельствование. Всё заверено. Документ составлен три года назад.
— Мы будем оспаривать! — закричал Алексей, вскочив. — Это мошенничество! Она втёрлась в доверие!
Елена подняла голову. Взгляд больше не был опущен.
— Втёрлась в доверие? — голос тихий, но твёрдый. — Я навещала дядю, когда вы были заняты. Я сидела с ним в больнице. Я привозила ему то, что он любил. Не икру с шампанским, а обычные деревенские продукты, которые напоминали о детстве. Я не просила у него ничего. Никогда.
— Да кто ты такая, чтобы со мной разговаривать?! — взвизгнула Марина. — Ты всю жизнь копалась в грядках…
— Прошу соблюдать приличия! — резко оборвал её нотариус. — Иначе вызову охрану.
Дмитрий сидел с открытым ртом. Павел лихорадочно набирал сообщение — видимо, адвокату.
Ольга была бледна. Она всегда считала, что хотя бы часть достанется ей. Они ведь росли вместе с братом, делили детские игры. Но потом жизнь развела их. Она выбрала путь светской львицы, а брат ушёл в науку. И где-то на этом пути она потеряла с ним связь. Настоящую связь.
Нотариус продолжил:
— Также Виктор Иванович выражает надежду, что Елена Ивановна использует часть средств на благотворительность. На поддержку детских домов и помощь пожилым людям в сельских районах. Это не обязательное требование, а пожелание.
Елена медленно поднялась. Посмотрела на искажённые злобой лица. В её взгляде не было триумфа. Только тихая печаль.
Она посмотрела на свои руки. Мозолистые, натруженные. Те самые руки, над которыми они смеялись. И сейчас поняла: дядя Витя оставил ей не просто деньги. Он оставил ей победу. Тихую победу правды над фальшью.
— Мне жаль вас, — сказала она просто. — Жаль, что вы так и не поняли главного. Дядя Витя был богат не деньгами. Он был богат душой. И хотел, чтобы рядом были такие же богатые люди. А вы… вы были бедны. При всех ваших счетах — вы были нищими.
И пошла к выходу.
— Постойте, Елена Ивановна! — окликнул нотариус. — Вам нужно подписать документы. И получить ключи.
Она остановилась. Повернулась. Лицо было спокойным.
— Я подпишу всё, что нужно. Но знайте — я не собираюсь становиться такой, как они. Я останусь собой. И буду жить так, как учил меня дядя Витя. По совести.
Через полчаса она вышла на шумный московский проспект. Город давил громадой, но страха больше не было. Она расправила плечи и глубоко вздохнула. В сумке пахло яблоками из её сада. И этот запах сейчас казался самым дорогим ароматом в мире.
Она ещё не знала, что будет делать со всем этим. Но одно знала точно: она никогда не позволит себе забыть, кто она и откуда. Она поможет тем, кому нужна помощь — детским домам, старикам в деревнях. Построит в Заречье новый фельдшерский пункт. Не бросит свой дом, землю, кур и корову Зорьку.
И главное — сохранит в себе то тепло, ту искренность, за которую дядя Витя любил её больше всех. Потому что настоящая ценность измеряется не счетами в банке и не квадратными метрами, а теплом сердца и честностью натруженных рук.
Прошло три недели. Елена стояла в саду в Заречье. Яблони уже почти сбросили листья. Она прикоснулась ладонью к шероховатой коре старого дерева. Прохладная кора под пальцами, лёгкий ветерок на лице.
В общем, я дома. Я снова дома.
Она вспомнила слова дяди Вити о простоте жизни. О том, что истина — в яблоневом цвете. В улыбке. В простых словах.
Завтра она поедет в детский дом в соседнем районе. Потом — к старикам, которым нужна помощь. Она не бросит Заречье. Она не станет чужой.
Где-то вдали послышался детский смех. Соседская девочка играла во дворе.
Елена улыбнулась. Без пафоса, без гордыни. Просто улыбнулась.
Плечи были расслаблены. Дыхание — ровное.
Она выбрала себя. И это было правильно.
