Наталья проснулась от того, что в горле першило — печь с вечера не досмотрела, выдуло тепло. За окном расплывалось сырое, кисельное утро октября. Деревня спала, и только в самом крайнем доме, где жил Матвей, мерцал тусклый желтый глаз окна.
Матвея в деревне боялись очень сильно. Жил он за забором из профнастила, ни с кем не знался, а если кто случайно к нему забредал — смотрел так, будто уже прикидывал, как выдворить гостя подальше. Говорили, в городе он был хирургом да что-то там стряслось — то ли человек во время операции ушёл из жизни, то ли сам Матвей рассудком тронулся.
Наталья натянула старую телогрейку, подвязала платок получше и взяла ведро. Грибы сами себя не соберут, а лишняя копейка с продажи на трассе ей не помешает.
В лесу было тихо, как в дремучей чаще. Наталья забрела к Черному логу — месту топкому, куда даже мужики за дровами не совались. Там, среди поваленных берез и пахучей болотной жижи, она и увидела ЭТО.
Из грязи торчала рука. Бледная, с ярко-красным маникюром, который в этой глуши смотрелся как яркое пугающее пятно.
— Господи помилуй… — Наталья бросила ведро.
В овраге, запутавшись в корнях, лежала женщина. Пальто из тонкой шерсти промокло насквозь и тянуло ее на дно, как якорь. Лицо — восковая маска, облепленная тиной.
— Помогите… — прошелестело из камышей. — Не бросайте…
Наталья, кряхтя и ругая погоду и свои ноющие суставы, полезла в чачу. Сапоги засосало враз, жижа полезла внутрь, ледяная и липкая. Она схватила незнакомку за плечи, рванула. Та вскрикнула так, что у Натальи внутри всё перевернулось.
— Ноги! — выла женщина. — Не трогайте ноги, я их не чувствую!
Как она тащила ее эти два километра — Наталья не помнила. Спина ныла, перед глазами всё плыло. Когда показался забор Матвея, силы кончились. Наталья рухнула на колени прямо у калитки, волоча за собой обмякшее тело.
Она начала бить в железо кулаком, оставляя грязные следы.
— Матвей! Выходи, сосед! Помоги!
Калитка лязгнула. Сосед вышел в одной фуфайке. Увидел грязную Наталью и женщину в тине у ее ног. Глянул равнодушно, сплюнул под ноги.
— Тащи её к себе, у меня не ночлежка! — отрезал он и начал закрывать дверь.
— Куда я ее потащу, бессердечный?! — воскликнула Наталья, цепляясь пальцами за край железа. — Она двигаться не может! Уйдёт из жизни у меня на руках, ты ж потом вовек не отмоешься! Ты ж врач!
Матвей замер. Тень прошла по лицу — не то злость, не то старый удар. Он подошел, бесцеремонно задрал подол чужого пальто, прощупал позвоночник. Женщина дернулась и затихла, обмякнув.
— Тяжелое состояние, — коротко бросил он. — Сильный отек. Если сейчас не помочь — последствия будут непоправимы.
Он подхватил ее на руки легко, как охапку дров, и понес в избу.
— Иди домой, Петровна, — бросил он через плечо. — Своё ты сделала.
Наталья вернулась к себе, но уснуть не смогла. Пила пустой чай, смотрела в окно. Тревога терзала: а ну как Матвей там над ней измывается? Или еще чего хуже…
И тут из-за высокого забора донеслось.
Крик был такой, что в округе зашлись лаем все собаки. Надрывный, женский вопль, переходящий в хриплый стон, а потом — громкий звук и звенящая тишина.
У Натальи руки похолодели. Она схватила старый телефон, набрала участкового Серегу.
— Сереженька, беги к Матвею! Там женщина больная! Кричала так, что сердце зашлось! Беги, а то поздно будет!
Участковый примчался через двадцать минут на своей побитой «Ниве». Наталья уже ждала его у калитки соседа.
— Ломай, Серега! — шептала она. — Уничтожит он ее!
Серега, молодой парень, навалился плечом, замок не выдержал. Они ворвались в избу без стука.
В горнице пахло полынью и жженой костью. Матвей сидел у печки, вытирая руки полотенцем. На столе, застеленном чистой простыней, лежала женщина. Лицо в подушках, плечи вздрагивают.
— Всем стоять! — крикнул Серега, хватаясь за кобуру.
Матвей даже головы не повернул.
— Тише ори, власть. Уснула она.
— Что ты с ней сделал? — Наталья подскочила к столу.
— Помощь оказал, — глухо ответил сосед. — Прооралась — зато завтра на свои ноги встанет. Ты, Петровна, если не знаешь, зачем людей лечат, полицию лучше для других дел береги.
Наталья осела на лавку. Глянула на женщину — та и вправду дышала ровно, глубоко.
— И кто ж ее так? — участковый опустил руку с кобуры.
Женщина на столе пошевелилась, приоткрыла глаза. Голос у нее был как шелест сухой травы.
— Муж… — выдохнула она. — Сказал, поедем на дачу, воздух чистый. Остановил машину в лесу. Сказал, колесо спустило. Я вышла… Он поднял на меня руку. Сказал: «Прости, Ленка, ты мне квартиру не отдаешь, а Лидочке жить негде».
В избе стало так тихо, что слышно было, как муха бьется о стекло.
— Квартира ваша? — уточнил участковый.
— От родителей осталась, в центре, — Лена всхлипнула. — Он думал, я в болоте за ночь уйду. А утром он заявление подаст, что я в лесу потерялась.
Матвей вдруг встал, подошел к столу. Положил свою огромную, узловатую ладонь ей на плечо.
— Не подаст, — сказал он, и в голосе его прорезался металл. — Серега, пиши протокол. А ты, Петровна, бульон неси. Девке силы нужны.
Мужа Лены взяли через три часа. Он уже успел вернуться в город и вызвать «клининг», чтобы вычистить машину от лесной грязи. Когда Серега с нарядом из района защелкнул на его запястьях «браслеты», тот только скулил: «Я не хотел, она сама упала!».
Лена прожила у Матвея неделю. Наталья бегала к ним трижды в день — то творог принесет, то яйца. Она видела, как Матвей, этот вечный бирюк, выносит Лену на крыльцо подышать воздухом. Как он, неловко пряча глаза, поправляет на ее плечах свой старый шерстяной свитер.
Оказалось, Матвей никакой не преступник. Супруга у него ушла от неизлечимой болезни пять лет назад, а он, хирург от Бога, сделать ничего не смог. Вот и уехал в глушь, чтобы людей больше не видеть, чтобы не вспоминать, как руки бессильно опускаются.
Когда за Леной приехал брат, чтобы забрать в город, у ворот стояла вся деревня.
— Спасибо вам, — Лена обняла Наталью, а потом подошла к Матвею.
Она ничего не сказала. Просто уткнулась лбом в его тельняшку и стояла так долго, долго. А Матвей, этот каменный человек, осторожно погладил её по волосам.
— Спину береги, — буркнул он. — Тяжелого не поднимай.
Машина тронулась, обдав их пылью.
Наталья подошла к соседу. Тот стоял, глядя вслед красному свету фар, и лицо его было совсем не страшным. Просто бесконечно одиноким.
— Зайдешь вечером, Матвей Ильич? — мягко спросила Наталья. — Пирогов напеку.
Матвей посмотрел на нее, и впервые за много лет его взгляд не пронзил ее холодом.
— Зайду, Петровна. Только пироги делай с картошкой. С картошкой я больше люблю.
Он развернулся и пошел к своему дому, а Наталья смотрела ему вслед и думала: надо же, какая жизнь. Одному болото нужно, чтобы человека спасти, а другой в этом болоте последнюю совесть топит.
