В квартире пахло ванилью и застарелой, въедливой ложью. Этот запах, казалось, пропитал тяжелые бархатные шторы, осел на хрустале в серванте, который нельзя было трогать, и въелся в кожу самой Оли.
Ольга стояла у окна, глядя, как осенний дождь размывает огни вечерней Москвы. Ей было двадцать семь, но в этом доме она чувствовала себя на семь, провинившейся первоклассницей, забывшей сменку. За спиной, на кухне, звякала посуда — это Тамара Павловна, ее свекровь, готовила «любимый пирог Игореши». Каждое движение женщины было наполнено мученическим героизмом.
— Оленька, — донесся приторно-сладкий голос из кухни. — Ты бы хоть со стола вытерла. Игорь придет уставший, а у нас, как в хлеву. Я-то ладно, я старая, спина болит, но все делаю… А ты молодая, могла бы и помочь.
Оля сжала подоконник так, что побелели костяшки пальцев. «Старая» Тамара Павловна в свои пятьдесят пять бегала на каблуках бодрее, чем марафонцы, и имела здоровье космонавта, но стоило Игорю переступить порог, как у мамы начиналась «мигрень», «сердечная недостаточность» и «ревматизм» одновременно.
— Сейчас, Тамара Павловна, — тихо ответила Оля, не оборачиваясь.
Три года брака. Три года она пыталась стать «своей». Она училась печь блины по семейному рецепту (которые свекровь тайком выбрасывала, заявляя Игорю, что они подгорели), она крахмалила рубашки (которые свекровь «случайно» пачкала утюгом), она молчала, когда ее называли бесприданницей.
Но сегодняшнее утро стало последней каплей.
Оля работала графическим дизайнером на удаленке. Вчера она закончила огромный проект — макет для крупного издательства. Это были большие деньги, их шанс с Игорем наконец-то взять ипотеку и съехать из этой «золотой клетки». Флешка с проектом лежала в ее сумочке. Утром, перед выходом в магазин, Оля проверила — она была на месте. А вернувшись через двадцать минут, обнаружила, что флешки нет.
Тамара Павловна в это время сидела в кресле и вязала, невинно хлопая глазами:
— Ой, деточка, я видела, как ты что-то роняла в унитаз… Может, это оно? Я смыла, думала, мусор. Ты такая рассеянная.
Это была война. Холодная, беспощадная женская война. Игорь, мягкий, добрый Игорь, конечно же, поверил маме. «Оль, ну мама не разбирается в технике, она не нарочно. Сделаешь заново».
Он не понимал, что «заново» — это месяц работы. И что это был не первый раз. Пропадали кольца, подаренные мужем, рвались важные документы, «случайно» удалялись файлы с ноутбука. Тамара Павловна методично, шаг за шагом, выставляла невестку сумасшедшей истеричкой и неумехой.
Но сегодня Оля не плакала. Впервые за три года она не плакала. В ее душе, там, где раньше жили страх и желание угодить, поднялась холодная, расчетливая ярость.
Она знала, что Тамара Павловна не просто выбросила флешку. Свекровь была слишком любопытна. Она наверняка спрятала ее, чтобы потом, спустя время, «найти» в Олиных вещах и продемонстрировать Игорю: «Смотри, сынок, она сама спрятала и забыла, совсем плохая стала».
Оля знала тайник свекрови. Это была старинная шкатулка в глубине бельевого шкафа, под стопками накрахмаленных простыней. Тамара Павловна думала, что никто о ней не знает.
— Игорь пришел! — радостно возвестила свекровь, выбегая в коридор.
Оля глубоко вздохнула, поправила прическу и вышла встречать мужа.
Игорь выглядел измотанным. Он работал архитектором, тянул сложные проекты, и домашние скандалы были для него пыткой. Он мечтал приходить в тихую гавань, а попадал на поле боя.
— Привет, любимый, — Оля чмокнула его в щеку.
— Привет, — он слабо улыбнулся, но тут же напрягся, увидев мать, которая стояла, прижимая руку к сердцу.
— Что случилось, мама?
— Ох, Игорек… Давление скачет. Весь день у плиты, старалась… А Оля… ну, она занята была, наверное. В телефоне сидела.
Ложь лилась из нее, как патока. Оля молча прошла на кухню и начала накрывать на стол. Сегодня был особенный ужин. Оля приготовила жаркое. Сама. Пока свекровь была в поликлинике.
— Садитесь ужинать, — позвала она.
Тамара Павловна вошла в кухню, царственно оправив домашнее платье. Но что-то в ее движениях было не так. Она держала руки под столом, на коленях. Обычно она активно жестикулировала, раздавая указания, но сейчас сидела, словно приклеенная.
— Мам, тебе положить салат? — спросил Игорь.
— Нет, сынок, я… я потом. У меня руки дрожат от усталости, боюсь рассыпать, — голос свекрови дрогнул, но лишь на мгновение.
Оля села напротив. Она внимательно следила за каждым микродвижением женщины.
— Тамара Павловна, — мягко, с заботой в голосе произнесла Оля. — Вы так побледнели. Может, вам чаю налить? С травами?
— Да, налей, — буркнула свекровь, не вынимая рук из-под скатерти.
Оля встала, подошла к шкафчику, достала чашку. Сердце стучало в горле. План был рискованным. Если она ошиблась, то скандала не избежать, и Игорь точно встанет на сторону матери.
Утром, до того как «потерять» флешку, Оля сделала кое-что. Она знала привычку свекрови рыться в ее сумке. И знала, что флешку та перепрячет в свою шкатулку. Поэтому Оля обработала саму флешку и, на всякий случай, замок той самой шкатулки в шкафу свекрови специальным химическим составом. Это был порошок-ловушка, который используют для поимки воров. На первый взгляд он невидим. Но при соприкосновении с жирами на коже, он вступает в реакцию и через пару часов окрашивает кожу в ярко-малиновый, почти несмываемый цвет. А если попытаться смыть водой — становится еще ярче.
Тамара Павловна провела дома весь день. Прошло достаточно времени.
— Ваш чай, — Оля поставила чашку перед свекровью. — Ой, Игорь, передай маме хлеб, пожалуйста.
Игорь потянулся за корзинкой с хлебом, но неловко задел локтем соусник. Красный томатный соус брызнул на белоснежную скатерть, прямо перед Тамарой Павловной.
— Черт! — выругался Игорь. — Прости, мам!
Рефлекс сработал быстрее мысли. Тамара Павловна автоматически выдернула руки из-под стола, чтобы спасти любимую скатерть от пятна, и схватила салфетку.
В кухне повисла звенящая тишина.
Игорь замер с корзинкой хлеба в руках. Оля медленно опустилась на стул.
Кисти рук Тамары Павловны, от кончиков пальцев до запястий, были пугающего, неестественного фиолетово-малинового цвета. Казалось, она опустила их в чан с чернилами. Пятна были яркими, въевшимися в кутикулы, в линии на ладонях. Она явно пыталась их оттереть — кожа была красной от трения, но цвет стал только интенсивнее.
Свекровь в ужасе уставилась на свои руки, словно увидела их впервые. В ее глазах мелькнула паника затравленного зверя.
— Мама… — прошептал Игорь. — Что это? Ты обожглась? Это аллергия?
Тамара Павловна открыла рот, чтобы соврать, придумать очередную байку про новую мазь от суставов или краску для шерсти, но слова застряли в горле. Цвет был слишком специфическим. Слишком «химическим».
Оля медленно взяла свою вилку. Она чувствовала, как внутри нее расправляются плечи, как уходит страх. Она посмотрела прямо в глаза свекрови — в этот момент потерявшей всё своё величие и властность.
— Что у вас с руками? — улыбнулась Оля, поняв, что свекровь попалась на ее уловку. — Выглядит так, будто вы трогали что-то… помеченное.
— Что? — переспросил Игорь, переводя взгляд с жены на мать. — Оля, о чем ты?
— Этот порошок называется «Родамин», Игорь, — спокойно, как на лекции, пояснила Оля. — Или его аналог. Его используют, чтобы поймать вора, который лазит по чужим вещам. Он невидим, пока не коснется кожи. Я покрыла им свою флешку с проектом. Ту самую, которую Тамара Павловна «случайно» смыла в унитаз.
— Ты… ты что несешь?! — взвизгнула свекровь, пряча руки за спину. — Игорек, она сумасшедшая! Она меня отравить хотела! Это все ее химия!
— Флешку, мама? — голос Игоря стал низким. Он начинал понимать. Пазл в его голове — вечные пропажи Олиных вещей, странные поломки, постоянные жалобы матери — начал складываться в уродливую картину. — Ты сказала, что видела, как Оля уронила ее.
— Она врет! — Тамара Павловна вскочила, опрокинув стул. — Я просто… я нашла какую-то штуку в коридоре, хотела поднять, а она испачкалась!
— В коридоре? — переспросила Оля. — Странно. Потому что порошком был обработан еще и замок твоей шкатулки в спальне. Той, что под простынями. Если флешка там, то на ней тоже будут отпечатки. Проверим?
Тамара Павловна застыла. На ее лице сменилась вся гамма эмоций: от гнева до животного страха. Она поняла, что загнана в угол.
Игорь медленно встал.
— Мама, — сказал он очень тихо. — Покажи шкатулку.
— Не смей! — взвизгнула она. — Это мои личные вещи! В моем доме! Ты не имеешь права! Как ты смеешь верить этой… приживалке, а не родной матери?!
Но Игорь уже шел в сторону спальни родителей. Тамара Павловна бросилась за ним, пытаясь преградить путь своим телом, забыв про «больное сердце» и «давление».
— Не пущу! Не пущу!
Оля осталась сидеть на кухне. Она слышала шум борьбы, крики свекрови, грохот выдвигаемых ящиков. Ей не нужно было туда идти. Она знала, что там.
Через минуту звуки стихли. Раздались тяжелые шаги. Игорь вернулся в кухню. В руках он держал маленькую деревянную шкатулку. Его лицо было серым.
Он поставил шкатулку на стол. На темном дереве, вокруг замочной скважины, отчетливо виднелись малиновые разводы.
— Открой, — глухо сказал он, глядя не на Олю, а в стену.
В дверях кухни стояла Тамара Павловна. Она тяжело дышала, ее волосы растрепались, а малиновые руки тряслись. В ее взгляде была такая ненависть, что, казалось, она могла испепелить Олю на месте.
— Если ты откроешь, — прошипела она, — у тебя больше нет матери, Игорь.
Игорь закрыл глаза на секунду. Потом резко выдохнул и откинул крышку шкатулки.
В шкатулке лежала не только флешка.
Игорь смотрел внутрь, и его лицо каменело, словно на него повеяло ледяным ветром из открытой могилы. Там, на бархатной подложке, вперемешку со старыми пуговицами и советскими брошками, лежали вещи, которые считались безвозвратно утерянными.
Золотая цепочка с кулоном-капелькой — подарок Игоря на первую годовщину свадьбы. Оля тогда обыскала всю квартиру, плакала два дня, думая, что потеряла ее в спортзале.
Серебряная ложка из набора, который подарили родители Оли. Тамара Павловна тогда сказала: «Ну вот, не умеешь следить за вещами, растеряха, наверное, в мусор смахнула вместе с очистками».
И, наконец, черная флешка. Та самая, с проектом, который мог изменить их жизнь.
Все эти вещи были аккуратно завернуты в кружевной платочек. Словно трофеи. Словно доказательства победы в войне, о которой Игорь даже не подозревал.
Он медленно, двумя пальцами, достал флешку. На черном пластике отчетливо виднелись малиновые отпечатки пальцев. Те самые, что сейчас горели позором на руках его матери.
— Мама… — его голос сорвался на хрип. — Зачем?
Тамара Павловна стояла в дверном проеме, вцепившись малиновыми руками в косяк. Ее лицо пошло красными пятнами, губы дрожали. В этот момент она была похожа не на властную хозяйку дома, а на пойманного с поличным мелкого воришку. Но в ее глазах не было раскаяния. Там плескался страх, смешанный с дикой, иррациональной злобой.
— Что «зачем»? — взвизгнула она, оттолкнувшись от косяка. — Что ты на меня так смотришь, как прокурор? Я сохранила! Я просто убрала, чтобы эта… чтобы она не потеряла! Ты же знаешь, какая она у тебя! У нее все из рук валится! Я добра хотела!
— Добра? — тихо переспросила Оля, не вставая со стула. — Вы хотели добра, когда смотрели, как я рыдаю из-за потерянного кулона? Вы хотели добра, когда сегодня утром убеждали Игоря, что я смыла свою работу в унитаз?
— Заткнись! — рявкнула свекровь, брызгая слюной. — Ты, змея подколодная! Это ты все подстроила! Ты специально меня спровоцировала! Игорек, сыночек, ты не видишь? Она же психопатка! Она какой-то гадостью вещи намазала, чтобы мать родную опозорить! Она нас поссорить хочет, квартиру отобрать!
Игорь поднял на нее глаза. В них было столько боли и разочарования, что Оле стало его жаль. Впервые за долгое время она видела не маменькиного сынка, а мужчину, у которого рушится мир.
— Мама, посмотри на свои руки, — устало сказал он. — Ты украла Олин проект. Ты украла наши деньги. Ты украла мое доверие. Ты врала мне в глаза. Годами.
— Я спасала тебя! — Тамара Павловна перешла на ультразвук. Она поняла, что оправдания не работают, и решила сменить тактику на нападение. — Она тебе не пара! Голодрака! Пришла на все готовое! Я тебя растила, ночей не спала, все здоровье положила, а ты… ты променял меня на эту крашеную куклу!
Она бросилась к столу, пытаясь выхватить шкатулку, но Игорь перехватил ее руку. Его пальцы коснулись липкой малиновой кожи. Он брезгливо отдернул руку, словно коснулся чего-то заразного.
И тут начался спектакль, которого Оля ждала.
Тамара Павловна вдруг схватилась за сердце, закатила глаза и с театральным стоном «Ох, сердце… все, конец мне…» начала оседать на пол.
— Мама! — Игорь дернулся к ней, рефлекс сработал.
Свекровь рухнула на линолеум, картинно раскинув руки.
— Воды… — прохрипела она. — Валидол… Умираю… Довел мать… Убил…
Игорь заметался по кухне, хватая стакан, роняя ложки.
— Оля, вызывай скорую! Быстрее! Ей плохо!
Оля сидела неподвижно. Она видела, как из-под полуопущенных век свекровь зорко следит за реакцией сына. Она видела, что дыхание у «умирающей» ровное, а цвет лица — вполне здоровый, если не считать пятен гнева.
— Оля, ты что, оглохла?! — заорал Игорь, набирая воду дрожащими руками. — Звони в 103!
Оля медленно достала телефон.
— Я позвоню, Игорь. Конечно. Но учти, если врачи приедут и скажут, что это симуляция, они могут выписать штраф за ложный вызов. А еще они увидят ее руки и спросят, что это за вещество.
Тамара Павловна на полу издала стон погромче, но Оля заметила, как напряглись ее плечи.
Оля набрала номер и включила громкую связь.
— Алло, скорая? Женщина, 55 лет. Жалобы на сердце после семейного скандала. Сознание не теряла, цвет кожных покровов розовый. Дыхание ровное. Да, возможно, истерика. Ждем.
Она положила трубку на стол.
— Едут.
Игорь сидел на полу рядом с матерью, пытаясь влить ей в рот воду. Тамара Павловна пила жадно, при этом продолжая тихо подвывать и причитать о своей несчастной доле.
Малиновые разводы остались на стакане, на рубашке Игоря, на полу. Казалось, эта краска — метастазы лжи, расползающиеся по квартире.
— Игорь, — сказала Оля твердо. — Пока мы ждем врачей, я пойду собирать вещи.
Игорь поднял голову.
— Что? Куда? Оля, сейчас не время…
— Самое время. Я больше не останусь в этом доме ни на минуту. Я терпела три года, Игорь. Я думала, что проблема во мне. Что я плохая хозяйка, плохая жена. Но теперь я вижу, что это не так. Я не хочу жить в сумасшедшем доме, где воруют мои вещи и поливают меня грязью.
— Ты бросишь меня сейчас? — в его голосе звучало отчаяние. — Когда маме плохо?
— Ей не плохо, Игорь. Ей стыдно и страшно. Это разные вещи. А ты… ты должен выбрать. Либо ты остаешься здесь, с мамой и ее шкатулками, либо ты едешь со мной. Снимаем гостиницу, потом квартиру. Но сюда я больше не вернусь. Никогда.
Оля встала и вышла из кухни. В спальне она достала чемодан. Руки не дрожали. Наоборот, каждое движение было четким и уверенным. Словно с нее сняли кандалы. Джинсы, свитера, белье, ноутбук. Она сгребала вещи с полок, не заботясь о порядке. Главное — уйти. Забрать свою жизнь обратно.
Из кухни доносились причитания свекрови:
— Видишь? Видишь, какая она? Бросает! Бессердечная! Уходи, пусть катится! Мы с тобой, сынок, заживем как раньше… Я тебе пирожков напеку… Я тебе невесту найду хорошую, смирную…
Оля застегнула молнию на чемодане. В этот момент в дверь позвонили. Врачи.
Она вышла в коридор как раз в тот момент, когда бригада скорой помощи входила в квартиру. Пожилой фельдшер с уставшим лицом и молоденькая медсестра.
— Где больная? — спросил врач.
Они прошли на кухню. Оля осталась в дверях, наблюдая.
Врач начал осмотр. Измерил давление, послушал пульс, сделал кардиограмму. Тамара Павловна старательно закатывала глаза и хватала воздух ртом, демонстрируя свои малиновые ладони, которые в свете медицинского фонарика выглядели совсем зловеще.
— Что у вас с руками, гражданочка? — брезгливо спросил фельдшер, снимая манжету тонометра.
— Это… это аллергия! — выпалила Тамара Павловна. — На нервной почве!
Врач хмыкнул, переглянувшись с медсестрой. Он убрал фонендоскоп и повернулся к Игорю, который стоял рядом, белый как стена.
— Значит так, молодой человек. Давление у мамы 130 на 80. Пульс в норме. Кардиограмма — хоть в космос запускай. Никакого приступа нет. Есть классическая истерика и, судя по запаху, корвалол, который она выпила без меры. А руки… — врач усмехнулся, — руки ей помойте. Или растворителем протрите.
— То есть… она не умирает? — глухо спросил Игорь.
— Жить будет до ста лет, если ядом своим не подавится, — буркнул врач, закрывая чемоданчик. — Вызов ложный оформлять не будем, пожалеем, но больше по таким пустякам не дергайте. У нас люди с инфарктами ждут.
Врачи ушли. Хлопнула входная дверь.
На кухне повисла тишина, еще более страшная, чем раньше. Тамара Павловна, поняв, что разоблачена окончательно, перестала стонать. Она села на полу, поджав под себя ноги, и злобно сверкнула глазами на сына.
— Ну и что? — прошипела она. — Ну и здорова! Радоваться надо, что мать жива! А ты стоишь, как истукан!
Игорь смотрел на нее долгим, немигающим взглядом. Словно видел перед собой незнакомку. Монстра, который надел маску его любимой мамы.
— Оля права, — сказал он тихо. — Это сумасшедший дом.
Он развернулся и вышел из кухни.
— Игорь! — заорала Тамара Павловна, вскакивая на ноги. — Ты куда?! Стоять! Я сказала, стоять! Ты не посмеешь меня бросить! Я на тебя жизнь положила! Ты мне должен!
Игорь зашел в спальню. Оля стояла у окна с чемоданом. Она вопросительно посмотрела на него.
Игорь молча достал из шкафа свою дорожную сумку.
— Ты идешь? — спросила Оля, чувствуя, как внутри разливается тепло надежды.
— Да, — он швырнул в сумку рубашки, джинсы, документы. Его движения были резкими, рваными. — Я не могу здесь находиться. Меня тошнит. От этого запаха ванили, от лжи, от этих малиновых рук.
В коридоре Тамара Павловна преградила им путь. Она раскинула руки, пачкая обои краской «Родамин».
— Не пущу! Костьми лягу, но не пущу! Ты мой сын! Ты обязан быть со мной! Эта девка тебя окрутила!
— Отойди, мама, — ледяным тоном сказал Игорь. — Или я вызову полицию. За кражу документов и ценностей. Ты же знаешь, доказательства у нас есть.
Тамара Павловна отшатнулась, словно получила пощечину. Упоминание полиции отрезвило ее мгновенно. Она опустила руки.
— Предатель, — прошептала она, и яд в ее голосе мог бы прожечь пол. — Иуда. Чтобы вам пусто было. Чтоб вы…
Игорь не стал дослушивать. Он открыл дверь, пропуская Олю вперед.
Они вышли на лестничную площадку. Дверь за ними захлопнулась с такой силой, что посыпалась штукатурка. Из-за двери донесся дикий, нечеловеческий вой, переходящий в звон бьющейся посуды. Тамара Павловна крушила свой идеальный хрусталь.
Оля и Игорь стояли в тишине подъезда. Лифт гудел где-то внизу.
— Прости меня, — сказал Игорь, глядя в пол. — Я был слепым идиотом.
Оля взяла его за руку.
— Главное, что ты прозрел. Идем. Такси уже ждет.
Они вышли в дождливую московскую ночь. Воздух был холодным и сырым, но Оле он показался самым сладким на свете. Это был воздух свободы. Она сжала в кармане флешку. Малиновая метка сделала свое дело.
Первую ночь они провели в недорогой гостинице на окраине. Номер был тесным, с выцветшими обоями и жесткой кроватью, но Оле он казался президентским люксом. Потому что здесь не пахло ванилью. Здесь пахло стиральным порошком и пылью — запахами реальной жизни.
Игорь сидел на краю кровати, опустив голову в ладони. Он молчал уже час. Оля не трогала его. Она понимала: сейчас в нем рушится целая вселенная. Вселенная, где мама — это святое, где ее слово — закон, а ее любовь — абсолют. Осознать, что эта любовь была удавкой, а «забота» — формой контроля, было больно. Словно сдирать кожу.
— Она звонит, — глухо сказал он, глядя на светящийся экран телефона. — Двадцатый раз.
— Не бери, — тихо ответила Оля, разбирая чемодан. — Тебе нечего ей сказать. Пока нечего.
— Она пишет, что вызывает полицию. Что мы украли ее покой. Что у нее инфаркт.
— Врачи сказали, что ее сердце здоровее, чем у нас с тобой. А полиция… пусть вызывает. У нас есть фото ее рук и переписка с врачами.
Игорь выключил телефон. Впервые в жизни он просто выключил телефон, когда звонила мама. Этот маленький щелчок кнопки прозвучал в тишине номера как выстрел, возвещающий о конце эпохи.
Прошло полгода.
Москва расцвела майской зеленью. Сирень бушевала во дворах, заглушая выхлопные газы, а солнце, казалось, решило компенсировать ту мрачную осень.
Оля стояла на балконе их новой съемной квартиры. Она была светлой, просторной, с огромными окнами. Здесь был творческий беспорядок: на столе громоздились эскизы, образцы тканей, цветовые палитры. Тот самый проект с «малиновой» флешки не просто выстрелил — он стал сенсацией. Издательство предложило Оле постоянный контракт и должность арт-директора. Гонорар позволил им закрыть долги и отложить первый взнос на ипотеку.
Но главным достижением Оли был не контракт. Главным был Игорь.
Первый месяц был адом. Игоря ломало. Он порывался позвонить, он чувствовал вину, он вздрагивал от каждого звонка. Тамара Павловна не сдавалась. Она атаковала их через родственников, через соседей, даже через коллег Игоря. Она рассказывала всем душераздирающие истории о том, как невестка-ведьма опоила сына и выгнала мать на улицу (хотя жила она, разумеется, в своей трехкомнатной квартире).
Но «малиновая история» сыграла с ней злую шутку. Слухи в их старом доме распространялись быстрее вируса. Соседка, баба Валя, видела, как Тамара Павловна выбегала за скорой с фиолетовыми руками. Фельдшер скорой, оказавшийся племянником кого-то из жильцов, в красках расписал «цирк с умиранием».
В итоге Тамара Павловна получила кличку «Фантомас» и стала местным посмешищем. Ее идеальная репутация мученицы треснула. Ей пришлось затаиться.
Игорь изменился. Он похудел, но это была здоровая худоба. Он перестал сутулиться. Он научился говорить «нет». И, к удивлению Оли, он прекрасно готовил. Оказалось, что все эти годы ему просто не давали подойти к плите, внушая, что он безрукий.
— Оль, иди завтракать! — крикнул он из кухни.
Оля улыбнулась и пошла на запах. Пахло не приторной выпечкой, а жареным беконом, кофе и тостами.
— У меня новости, — сказал Игорь, ставя перед ней тарелку. Он выглядел серьезным, но спокойным. — Мать звонила на рабочий. Секретарь соединила, не знала.
Оля напряглась. Вилка застыла в воздухе.
— И что она хотела?
— Сказала, что лежит в больнице. Плановое обследование, но, конечно, подала это как «последние дни». Просила приехать.
— Ты поедешь? — Оля внимательно посмотрела мужу в глаза.
Игорь сделал глоток кофе.
— Я поехал. Вчера вечером.
Оля почувствовала, как внутри все холодеет. Неужели опять? Неужели она снова затянет его в свое болото жалости?
— И?
— Я зашел к ней в палату, — продолжил Игорь. — Она лежала, вся такая несчастная, в кружевах. Увидела меня — расплакалась. Начала говорить, что прощает нас. Что готова принять тебя обратно, если ты извинишься на коленях за ту «химическую атаку». Что она все переписала в завещании на фонд защиты кошек, но может передумать…
Игорь усмехнулся.
— Знаешь, Оль, я смотрел на нее и ничего не чувствовал. Раньше было жалко, страшно, стыдно. А сейчас… пустота. Я увидел чужую, эгоистичную женщину, которая любит только свою власть надо мной.
— Что ты ей ответил?
— Я сказал, что у меня есть семья. Моя семья — это ты. И что я не вернусь. И извиняться нам не за что. Я оплатил ей сиделку на неделю, оставил фрукты и ушел. Она кричала мне в спину проклятия. Кажется, обещала проклясть наш род до седьмого колена.
Оля выдохнула. Камень, который она носила в душе полгода, с грохотом упал с плеч.
— Ты сильный, Игорь. Я горжусь тобой.
Он накрыл ее руку своей.
— Это ты меня спасла. Если бы не ты и твоя «химия», я бы так и сгнил в том «ванильном раю». Кстати, о семье…
Он полез в карман и достал ключи. Новенькие, блестящие ключи с брелоком в виде домика.
— Банк одобрил. Двушка в новостройке. С видом на парк. И кухня там огромная, как ты хотела.
Оля взвизгнула и бросилась ему на шею, едва не опрокинув кофе. Слезы брызнули из глаз, но это были слезы счастья.
— Но это еще не все, — прошептала она ему в ухо, прижимаясь щекой к его колючей щеке. — Нам, возможно, понадобится еще одна комната. Позже.
Игорь замер. Он медленно отстранил ее и посмотрел в лицо. В его глазах зажегся тот самый свет, который Тамара Павловна пыталась погасить тридцать лет.
— Ты серьезно?
— Тест в ванной. Две полоски.
Игорь подхватил ее на руки и закружил по кухне. Они смеялись, и этот смех был чистым, звонким, настоящим.
Где-то на другом конце Москвы, в квартире, заставленной хрусталем, сидела одинокая женщина. Она смотрела на свои руки. Родамин давно смылся, кожа была чистой и ухоженной. Но ей все равно казалось, что кончики пальцев отливают предательским малиновым цветом.
Телефон молчал. В квартире стояла идеальная тишина и идеальный порядок. Ни пылинки. Ни соринки.
Тамара Павловна подошла к зеркалу. Оттуда на нее смотрела старая, злая женщина с поджатыми губами.
— Ничего, — прошептала она пустоте. — Они еще приползут. Они поймут, что без мамы они никто. Приползут…
Но в глубине души, там, где еще оставалась капля здравого смысла, она знала: они не приползут. Она проиграла. Ее сын вырос и ушел, а она осталась сторожить свои шкатулки с чужими секретами и пуговицами.
За окном шел теплый летний дождь, смывая пыль с дорог, смывая старые обиды, давая жизнь чему-то новому и прекрасному. А в квартире Тамары Павловны пахло только одиночеством и приторной, мертвой ванилью.
Оля и Игорь в этот момент стояли на балконе своей новой жизни, обнявшись, и смотрели на радугу. Их руки были чистыми. Их совесть была чиста. И впереди у них была целая жизнь — без интриг, без лжи и без чужих сценариев.
