— Ешь сама свою замазку, — процедила я сквозь зубы, глядя на то, как серая, пузырящаяся масса на сковородке превращается в нечто, напоминающее подошву старого сапога.
Голос мой дрожал от ярости, хотя в пустой кухне меня никто не слышал.
На часах было семь утра.
Суббота.
Масленица, будь она неладна.
Я стояла посреди кухни, забрызганной липким тестом, и чувствовала себя полной дурой.
В мусорном ведре уже покоилось полкило переведенных продуктов, а на тарелке сиротливо лежала кучка «блинных трупов» — рваных, толстых и подозрительно пахнущих химией.
— Ну как, получается, хозяюшка? — раздался за спиной сонный, но явно насмешливый голос Вадима.
Я вздрогнула и едва не выронила лопатку.
— Вадик, иди в спальню, я еще не закончила!
— Да я по запаху чую, что ты тут ядерный реактор строишь, а не завтрак, — он подошел ближе, заглядывая в миску. — Ого… Кать, это что? Клей для обоев?
— Это блины по рецепту твоей мамы! — сорвалась я на крик, швырнув лопатку в раковину. — Те самые! Которыми ты меня попрекаешь семь лет!
Вадим замолчал, осторожно потыкал пальцем в край пригоревшего блина.
— Странно. У мамы они… другие. Прозрачные такие, кружевные. А это… Ну, этим можно от грабителей отбиваться. Тяжелое.
— Вот именно! — я едва не плакала. — Я записывала под диктовку! Каждое слово! Каждую граммовку! Почему у неё шедевр, а у меня — строительный раствор?
— Ну, котик, не кипятись, — Вадим попытался обнять меня за талию, но я вывернулась. — Наверное, дело в руках. Мама всегда говорит: «Блины — это душа». Видимо, твоя душа сегодня не в духе.
— Ах, в руках дело? — я развернулась к нему, тяжело дыша. — То есть я семь лет стараюсь, учусь, пробую, а в итоге у меня руки не из того места? А у Тамары Ивановны — золотые?
— Кать, ну зачем ты так? Мама сорок лет их печет. Опыт не пропьешь.
Он поцеловал меня в макушку и пошел в ванную, насвистывая какой-то мотивчик.
А я осталась стоять у плиты, чувствуя, как внутри закипает что-то похлеще соды с уксусом.
Семь лет унижений.
Семь лет «вкусных, но не маминых» ужинов.
Семь лет этого сладкого, приторного голоса свекрови: «Катенька, деточка, ну кто же так тесто заводит? Смотри и учись, пока я жива».
И вот, когда я, переступив через гордость, попросила рецепт, она продиктовала мне ЭТО.
Я вспомнила наш вчерашний разговор по телефону.
— Тамара Ивановна, миленькая, ну раскройте секрет! — канючила я, стараясь звучать как можно более жалко. — Хочу Вадику на праздник сюрприз сделать. Чтобы всё как у вас.
— Ой, Катюша, — вздохнула она тогда в трубку, и я прямо кожей почувствовала её самодовольную улыбку. — Рецепт — это дело интимное. Но раз просишь… Пиши.
Я тогда схватила блокнот, высунув язык от усердия.
— Муки бери побольше, стакана три полных, — вещала свекровь. — Молока пол-литра. Яиц два штуки хватит, нечего продукт переводить. Сахару три ложки с горкой, соли чайную. И соду, обязательно соду гаси уксусом, целую ложку бахай, чтоб пышнее были. Маслица капни — и вперед.
— Три стакана муки на пол-литра молока? — переспросила я тогда, нахмурившись. — Не густовато будет, Тамара Ивановна? Обычно же жиже делают…
— Ты меня учить вздумала? — голос свекрови моментально заледенел. — Я сорок лет пеку, или ты? Делай, как сказано, если хочешь результат.
И я сделала.
Как последняя идиотка.
Я снова посмотрела на рецепт в блокноте.
Три стакана муки.
Половина литра молока.
Это же клейстер!
Зачем она это сделала? Неужели настолько боится потерять статус «лучшей поварихи в семье»?
Раздался резкий звонок в дверь.
Я вздрогнула. Мы никого не ждали.
Вадим вышел из ванной, обтирая лицо полотенцем.
— О, неужели доставка? Я вроде ничего не заказывал.
— Я тоже, — буркнула я, вытирая руки о фартук.
На пороге стояла она.
Тамара Ивановна в своей неизменной норковой шапке, несмотря на оттепель, и с огромным пластиковым контейнером, обернутым в полотенце.
Лицо её сияло такой добротой, что мне захотелось зажмуриться.
— С праздничком, мои дорогие! — пропела она, вплывая в прихожую. — Не смогла я усидеть дома. Сердце прямо вещует: дети голодные, праздник на дворе, а Катенька-то наша, поди, мучается у плиты.
Она прошла на кухню, даже не сняв пальто.
Принюхалась.
Лицо её картинно исказилось, она прикрыла рот ладошкой.
— Ой! Чем это у вас воняет? Словно проводка горела… Или… Катюша, неужели ты моими блинчиками занялась?
Она подошла к столу, на котором высилась гора моих неудачных попыток.
Вадим уже стоял рядом, с интересом поглядывая на принесенный матерью сверток.
— Мам, ты как вовремя! — обрадовался он. — Катя тут по твоему рецепту пыталась… Но что-то пошло не так.
— Да неужели? — свекровь обернулась ко мне, и в её глазах мелькнула молния триумфа. — По моему рецепту? Быть не может! У меня всегда выходят как пух. Ну-ка, ну-ка…
Она брезгливо подцепила двумя пальчиками верхний блин из моей стопки.
Повертела его, словно это был дохлый таракан.
— Боже мой, Катенька. Ну кто же столько муки кладет? Это же подошва! А соды… Ты что, всю пачку туда высыпала? Запах же на всю квартиру!
Я стояла, вцепившись пальцами в край столешницы.
— Тамара Ивановна, я положила ровно три стакана. Как вы сказали.
— Три стакана? — она округлила глаза. — На пол-литра молока? Господь с тобой, девочка! Я сказала — на литр! На полтора даже! Ты, верно, ослышалась.
— Я не ослышалась, — мой голос стал тихим и опасным. — Я записала. Три стакана муки на пол-литра молока. И чайную ложку соды с уксусом.
— Ой, ну надо же! — свекровь всплеснула руками, обращаясь к сыну. — Вадик, ты посмотри, какая она агрессивная. Видимо, от неудачи совсем расстроилась. Я, может, и оговорилась — возраст всё-таки, память дырявая… Но любая нормальная хозяйка поймет, что это слишком много муки! Глаза-то у тебя есть, Катенька? Или ты только по бумажке думать умеешь?
— Я хотела сделать в точности как у вас, — выдавила я.
— Ну вот и сделала, — Тамара Ивановна с грохотом поставила на стол свой контейнер. — Ладно, не реви. Садись, Вадюша, ешь. Я с утра у плиты стояла, специально для тебя пекла. Твои любимые, с дырочками.
Она начала выкладывать на тарелку идеальные, золотистые, тончайшие блины.
Они пахли ванилью и топленым маслом.
Они пахли моим поражением.
Вадим, не долго думая, схватил блин, свернул его трубочкой и отправил в рот.
— М-м-м… — промычал он от удовольствия. — Мам, ну это просто божественно. Вот это я понимаю — блины. Кать, ну серьезно, попробуй. Почувствуй, к чему стремиться надо.
Я смотрела, как он ест.
Смотрела на Тамару Ивановну, которая буквально светилась от счастья, подкладывая сыночку очередную порцию.
Она выглядела как победитель на олимпийских играх.
— Знаете что, Тамара Ивановна? — начала я, медленно снимая фартук.
— Что, милая? — она даже не посмотрела на меня, увлеченно поливая блины медом.
— Вы ведь не «оговорились». Вы ведь специально это сделали.
Вадим поперхнулся медом.
— Кать, начни сначала… — пробормотал он.
— Нет, Вадик, я закончу! — я шагнула к свекрови. — Вы вчера по телефону трижды повторили: три стакана. Я еще переспросила про консистенцию, а вы меня отчитали как девчонку. Мол, не смей сомневаться в мастере.
— Катенька, тебе лечиться надо, — холодно произнесла свекровь, выпрямляясь. — У тебя мания преследования. Я пришла с добром, накормить вас…
— Вы пришли, чтобы в очередной раз ткнуть меня носом в мою «неумелость»! — сорвалась я на крик. — Вы знали, что я буду печь утром. Вы знали, что по вашему «рецепту» получится несъедобная дрянь. И вы подготовили эти блины заранее!
Я ткнула пальцем в контейнер.
— Сколько времени уходит на такую гору блинов? Часа полтора?
— Ну, примерно… — растерянно подтвердила Тамара Ивановна.
— Вы приехали к нам в восемь тридцать утра! Чтобы успеть напечь столько, вам нужно было встать в шесть. Вы начали готовить их ЕЩЕ ДО ТОГО, как я вообще подошла к плите!
В кухне повисла тяжелая, звенящая тишина.
Вадим перестал жевать.
Он посмотрел на мать, потом на часы на стене, потом на гору блинов.
— Мам… — тихо сказал он. — А ведь правда. Откуда у тебя целая гора готовых блинов в такую рань, если ты «просто заглянула проведать»?
— Я… я просто жаворонок! — быстро нашлась свекровь, но глаза её забегали. — Проснулась рано, решила деток порадовать… Что в этом плохого?
— Плохо то, что вы дали мне рецепт, по которому невозможно готовить! — я выхватила блокнот и сунула его Вадиму под нос. — На, читай! Три стакана муки! Ты сам видел это тесто!
Вадим пробежал глазами строчки.
Его лицо начало медленно наливаться краской.
Он не был глупым человеком. Просто он слишком долго привык верить в «святую маму».
— Мам, — голос Вадима стал низким. — Повтори рецепт. Сейчас. По памяти.
— Вадик, ну что за допрос? — она попыталась рассмеяться, но вышло жалко.
— Повтори. Рецепт. Который ты дала Кате.
— Ну… мука… сколько-то там… стакан… может два…
— Три! — рявкнул Вадим. — Ты сказала ей положить три стакана на пол-литра молока! Ты понимаешь, что это невозможно есть?
— Ну оговорилась, я же сказала! — Тамара Ивановна вдруг сорвалась на визг. — Да, оговорилась! И что теперь, распять меня? Я хотела, чтобы мой сын ел нормальную еду, а не ту бурду, которую эта твоя… неумеха готовит!
Она осеклась, поняв, что сболтнула лишнего.
Маска «доброй бабушки» окончательно сползла, обнажив мелкое, злобное выражение лица.
— Так значит, «эта твоя»? — Вадим медленно встал из-за стола.
Я никогда не видела его таким. Обычно мягкий и податливый в разговорах с матерью, сейчас он выглядел как человек, у которого внезапно открылись глаза.
— Вадик, я же как лучше хотела… — запричитала свекровь. — Она же всё равно не сделает как я. Никто не сделает! Это мой рецепт! Моя фишка! Почему я должна её отдавать первой встречной?
— «Первая встречная» — это моя жена, мама. Мы семь лет живем вместе.
— Да хоть сто! — Тамара Ивановна схватила свое полотенце. — Всё равно она тебе чужая! Только мать знает, как тебя накормить! Только мать тебя по-настоящему любит! А эта… она даже блины пожарить не может, вон, весь дом провоняла!
— Она не может их пожарить, потому что ты ей намеренно соврала! — Вадим сделал шаг к ней. — Ты пришла сюда не с гостинцами. Ты пришла поглумиться.
— Да как ты смеешь! — свекровь попыталась изобразить сердечный приступ, прижав руку к груди. — Ой, сердце… Ой, неблагодарный…
— Перестань, — отрезал Вадим. — Не делай хуже.
Он взял её контейнер с блинами, который она так бережно выставляла на стол.
— Вадик, ты что делаешь? — пискнула она.
Муж подошел к мусорному ведру и одним движением вытряхнул туда всю идеальную, золотистую стопку прямо поверх моих горелых обломков.
— Ты… ты что творишь?! — взвизгнула Тамара Ивановна. — Это же продукты! Это же мой труд!
— Это не еда, мам, — спокойно сказал Вадим, возвращая ей пустой контейнер. — Это твоя гордыня. И в моем доме ей не место.
— Ты меня выгоняешь? — она не верила своим ушам. — Из-за бабы? Из-за блинов?!
— Я выгоняю из дома человека, который пытается рассорить меня с женой. Забирай свои вещи и уходи.
Тамара Ивановна застыла.
Она смотрела на сына, потом на меня. В её взгляде было столько ненависти, что мне на секунду стало страшно.
— Ты об этом пожалеешь, — прошипела она, натягивая шапку. — Приползешь еще к матери за нормальной едой, когда эта тебя окончательно голодом заморит!
— Не приползу, — улыбнулся Вадим. — Мы закажем пиццу. Или научимся вместе. Без твоих «секретов».
Свекровь вылетела из квартиры, с грохотом захлопнув дверь.
В кухне воцарилась тишина. Только сода в моей миске продолжала едва слышно шипеть.
Я стояла, привалившись к холодильнику, и чувствовала, как меня накрывает дрожь.
— Вадик… — тихо позвала я. — Ты как?
Он подошел ко мне, прижал к себе. Я чувствовала, как колотится его сердце.
— Знаешь, — глухо сказал он. — Я ведь всегда чувствовал, что она… играет. Но думал — это просто женские штучки. Ревность там, всё такое. Но так подло…
Он посмотрел на гору мусора в ведре.
— Прости меня, Кать. За все эти годы, когда я сравнивал тебя с ней. Я был идиотом.
— Ты просто её любил, — вздохнула я. — И хотел верить в лучшее.
— Больше не хочу.
Он вдруг отстранился, его глаза блеснули.
— Так, слушай. У нас есть молоко?
— Есть… Но зачем?
— Будем печь блины! — решительно заявил он.
— Вадик, ты видел, что у нас получается по рецептам из этой семьи! Давай лучше правда пиццу…
— Нет! — он уже лез в телефон. — Мы найдем самый популярный рецепт в интернете. С пятью звездами и миллионом отзывов. И сделаем его вместе. С нуля.
Следующие два часа были самыми странными в моей жизни.
Мы не просто готовили — мы изгоняли дух Тамары Ивановны из нашей кухни.
Вадим сам просеивал муку (оказалось, на литр молока нужно всего два стакана, а не три!).
Я взбивала яйца.
Мы спорили, сколько нужно сахара, и в итоге решили положить две ложки вместо трех.
— Соду кладем? — спросил Вадим, опасливо поглядывая на пачку.
— Никакой соды! — отрезала я. — Только разрыхлитель. И чуть-чуть.
Когда первый блин мягко соскользнул со сковородки — тонкий, нежный, с кружевным краем — мы оба закричали «Ура!» так громко, что соседи, наверное, подумали, что мы выиграли в лотерею.
Мы сидели на полу в кухне, прямо на ковре, и ели эти блины руками.
Они не были «мамиными».
У них был совершенно другой вкус. Вкус свободы и нашей собственной, маленькой победы.
— Знаешь, — сказал Вадим, дожевывая последний блин. — А ведь они вкуснее.
— Почему? — улыбнулась я.
— Потому что в них нет «секретных ингредиентов» в виде яда и манипуляций. Только мука, молоко и то, что мы вместе.
Я смотрела на своего мужа и понимала: эта Масленица стала лучшей в моей жизни.
Да, мы поссорились с родственниками.
Да, возможно, впереди нас ждет долгая холодная война.
Но зато теперь я точно знаю: на моей кухне больше нет места чужим интригам.
А рецепт?
Рецепт я сохранила. Настоящий.
Но никому его не дам. Шучу.
Дам любому, кто попросит. Потому что настоящему мастеру не нужно врать, чтобы оставаться лучшим.
Мнение автора: Иногда за «семейными традициями» и «секретными рецептами» скрывается обычное желание власти и контроля над близкими. Страшно, когда мать готова кормить сына отравой (пусть и кулинарной), лишь бы не делить его любовь с другой женщиной.
В этой истории победили не блины, а здравый смысл и верность мужа своей жене. А как бы вы поступили на месте Вадима?
