Шесть лет. Семьдесят два месяца. Почти три тысячи ночей, когда я засыпала под шелест анатомических атласов и приглушенное ворчание телевизора из соседней комнаты. Столько времени я отдала тому, чтобы на столе наконец-то лег этот плотный темно-красный прямоугольник с золотым тиснением. Мой диплом. Мой пропуск в жизнь, где нет вечного запаха пережаренного лука и бесконечных попреков.
Я сидела на кухне нашей ярославской «двушки», касаясь кончиками пальцев шершавых букв. Маргарита Александровна, моя свекровь, вошла бесшумно, как она всегда умела. В руках у нее была мокрая тряпка, от которой несло дешевой хлоркой.
— Опять любуешься? — голос свекрови прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Картинки цветные разглядываешь, пока муж на заводе за гроши горбатится? Шесть лет на шее сидела, книжки читала. Хватит. Лафа закончилась, Верочка.
Я не ответила. Знала, что любое слово — это бензин в ее вечно тлеющий костер. Костя, мой муж, задерживался во вторую смену. Он давно перестал меня защищать. Просто отводил глаза, когда мать начинала свою волынку о том, что «врачи — это дармоеды, которые только и знают, что бумажки писать».
Знаете, что самое тяжелое в жизни с тираном? Не крики. А то, как ты постепенно начинаешь верить, что ты — ничтожество.
— Маргарита Александровна, я завтра выхожу на работу. У меня уже есть направление, — тихо сказала я, не поднимая глаз.
— На работу? — свекровь фальшиво рассмеялась. — В поликлинику штаны протирать? Квитанции выписывать? Нет уж. Я договорилась. Люська из шестого ЖЭКа сказала, им техничка нужна. Оформление официальное, через дорогу. Будешь делом занята, а не мечтами своими дурацкими.
Она подошла ближе, и я почувствовала этот давящий запах ее старых духов «Красная Москва», смешанный с кухонным чадом.
— Иди полы мыть! — рявкнула она вдруг так, что я вздрогнула. — Хоть какую-то пользу семье принесешь, бестолочь.
Она схватила мой диплом со стола. Я не успела даже вскрикнуть. Кожаная обложка хрустнула. Маргарита Александровна с каким-то остервенением рванула плотную бумагу. Один раз, другой. Белые клочки, на которых еще секунду назад значилось, что я — врач-кардиолог, посыпались на липкий линолеум.
— Вот твоя цена, — прошипела она, бросая мне в лицо остатки корочки. — Завтра в восемь утра чтоб у Люськи была. Поняла?
В этот момент в замке повернулся ключ. Пришел Костя. Он замер в дверях кухни, переводя взгляд с обрывков диплома на торжествующее лицо матери и мои трясущиеся руки.
— Мам, ты чего? — буркнул он, снимая кепку. — Зачем диплом-то…
— Затем! — отрезала Маргарита Александровна. — Жена твоя зазвездилась. Полы в подъезде помыть — вот ее уровень. И ты, Костик, не лезь. Я жизнь прожила, я знаю, где чье место.
Костя вздохнул, швырнул куртку на стул и ушел в комнату. Даже не подошел. Не обнял. В этот момент внутри меня что-то не просто «щелкнуло» — там все выгорело дотла. Все те годы, когда я старалась быть хорошей невесткой, когда терпела ее замечания о моем «деревенском» происхождении, когда экономила на проезде, чтобы купить лишний шприц для практики.
Я молча встала. Руки не дрожали, они стали ледяными. Я начала собирать обрывки бумаги. Один кусочек, второй… Моя фамилия была разорвана пополам.
— Ты куда это? — свекровь прищурилась. — А ну, стой! Полы кто за собой протирать будет?
Я не ответила. Зашла в нашу комнату, достала из-под кровати старую спортивную сумку. Кинула туда пару смен белья, стетоскоп, который мне подарил отец перед смертью, и паспорт. Всё. Больше у меня в этом доме ничего не было.
— Вера, ты куда собралась на ночь глядя? — Костя вынырнул из телевизора, в его голосе слышалось вялое беспокойство.
— К врачу, Костя. Психику лечить, — сказала я, не узнавая собственный голос.
Я вышла в коридор. Маргарита Александровна уже стояла там, подперев бока мощными руками. Она чувствовала себя победительницей.
— Иди, иди! Посмотрим, кому ты нужна со своей бумажкой рваной! — крикнула она мне в спину, когда я открывала дверь.
На лестничной клетке курила баба Тоня, местная сплетница. Она всё слышала через тонкую дверь. Я видела, как она сочувственно покачала головой, но в ее глазах горел огонек любопытства. Завтра весь дом будет знать, как «интеллигентку Верку» свекровь на место поставила.
В ту ночь я шла по ночному Ярославлю, и мне казалось, что воздух стал гуще. Я не знала, куда иду. Денег в кармане было ровно двенадцать рублей — на один проезд в трамвае.
Я дошла до больничного городка. Окна кардиологического корпуса светились тусклым синим светом. Там, на четвертом этаже, в отделении реанимации, меня ждали. Не как невестку, не как «поломойку», а как специалиста, на которого главврач возлагал огромные надежды.
Я присела на скамейку у входа. Холод пробирался под легкую ветровку, но я его почти не чувствовала. В сумке лежал разорванный диплом. Маргарита Александровна не знала одной простой вещи: диплом — это всего лишь бумага. Его можно восстановить за неделю. А вот то, что у меня в голове и в руках, порвать невозможно.
Я достала телефон. Двенадцать пропущенных от Кости. Один — от Маргариты Александровны. Она, видимо, хотела еще что-то крикнуть вслед. Я заблокировала оба номера.
— Ну что, Вера Андреевна, — прошептала я себе под нос, глядя на пустую парковку перед больницей. — Иди полы мыть, да? Посмотрим.
Эту ночь я провела в ординаторской. Старый дежурный врач, дядя Миша, не задавал вопросов. Просто налил крепкого чая в граненый стакан и кивнул на свободную кушетку.
— Спи, дочка. Завтра у тебя тяжелый день. Главный сказал, ты теперь за всё отделение головой отвечать будешь.
Я закрыла глаза, но сон не шел. Перед глазами стояло лицо свекрови — перекошенное от злости и уверенности в собственной власти. Она думала, что уничтожила меня. Она еще не понимала, что всего через несколько часов ее мир, построенный на хлорке и унижениях, рухнет от одного короткого взгляда на белую табличку на двери.
Утро в больнице пахнет не так, как дома. Здесь нет запаха подгоревшей каши или застоялого духа старой мебели. Здесь пахнет озоном, спиртом и тем особенным, едва уловимым ароматом надежды, который бывает только в кардиоцентрах. Я стояла перед зеркалом в ординаторской, застегивая пуговицы на новом, хрустящем от крахмала халате. На груди поблескивал бейдж: «Вера Андреевна Волкова. Заведующая отделением экстренной кардиореанимации».
Дядя Миша, сдающий смену, зашел с папкой документов. Он посмотрел на мои покрасневшие глаза, но ничего не сказал. Только хмыкнул, одобрительно оглядывая мой новый статус.
— Идет он тебе, Вера. Белый цвет — это ведь не просто ткань. Это броня.
Я кивнула. Моя броня стоила мне шести лет унижений. Диплом, те самые рваные клочки, теперь лежали в сейфе. Утром я позвонила в деканат — дубликат обещали сделать быстро, но сегодня он мне был не нужен. Здесь, в этих коридорах, верили не бумаге, а рукам и выдержке.
— В девятнадцатом боксе «тяжелый», — дядя Миша стал серьезным. — Посмотришь? И еще… там в приемном покое какой-то затор. Скорые в ряд стоят, авария на мосту через Волгу. Готовься, Верочка. Сегодня твой первый день в должности, и он не будет ласковым.
Я вышла в коридор. Шаги звучали глухо и уверенно. Странно, но страха не было. Была только странная, звенящая пустота внутри, которую нужно было заполнить работой.
Знаете, в чем секрет настоящей власти? Не в том, чтобы орать на подчиненных. А в том, чтобы в момент хаоса оставаться самым спокойным человеком в комнате.
Около десяти утра тишину отделения разорвал резкий звук сирены. К дверям реанимационного блока подкатили сразу две каталки. Фельдшеры скорой работали быстро, выкрикивая показатели. Я шла навстречу, на ходу надевая перчатки.
— Женщина, пятьдесят восемь лет! — кричал парень в оранжевой жилетке. — Подозрение на обширный инфаркт, давление сорок на ноль, нитевидный пульс! Сын привез на своей машине до подстанции, там перехватили!
Я глянула на пациентку. Лицо было серым, губы посинели, на лбу выступил крупный, липкий пот. Сердце пропустило удар. На каталке, среди проводов и капельниц, лежала Маргарита Александровна.
Она была без сознания, но лицо всё равно сохранило ту самую мученическую гримасу, с которой она обычно вычитывала меня за немытую сковородку. Рядом, вцепившись в бортик каталки, бежал Костя. Вид у него был жалкий: майка в пятнах, волосы всклокочены, глаза дикие.
— В девятнадцатый бокс! Живо! — скомандовала я.
Мой голос прозвучал так твердо, что Костя споткнулся. Он поднял голову, посмотрел на меня, и я увидела, как в его глазах медленно, словно в замедленной съемке, прорастает узнавание.
— Вера? — выдохнул он. — Ты… ты что тут делаешь? Почему в халате?
— Костя, отойди от каталки. Ты мешаешь врачам, — я даже не посмотрела на него. — Сестра, адреналин, два миллиграмма. Дефибриллятор готовьте.
Двери бокса захлопнулись перед его носом. Следующие сорок минут превратились в один бесконечный бой. Сердце Маргариты Александровны не хотело работать. Оно капризничало, как и его хозяйка. Мы заводили его дважды. Я видела на мониторе кривую линию, которая упорно стремилась превратиться в прямую, и шептала про себя: «Только не сейчас. Ты еще не видела самого главного».
Когда ритм наконец стабилизировался, а на лице свекрови появился намек на жизнь, я вышла в коридор. Сняла маску. Лицо горело.
Костя сидел на корточках у стены. Увидев меня, он вскочил.
— Вера! Как она? Что с мамой? — он схватил меня за рукав, но тут же отдернул руку, заметив золотистую надпись на бейдже.
— Состояние крайне тяжелое, Константин. Мы купировали приступ, но ближайшие двадцать четыре часа будут решающими. Она в реанимации.
— Вера, я не понял… — он заикался. — Какая заведующая? Ты же… Мать сказала, ты диплом купила, что ты ничего не умеешь. Она сказала, ты сегодня в ЖЭК пошла…
— Твоя мать много чего говорит, Костя, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Она рвала мой настоящий диплом, пока ты молча пил чай. А теперь я — тот человек, от которого зависит, проснется она завтра или нет.
В конце коридора послышался шум. Громкие, визгливые возгласы. Я поморщилась. Это была Люська, та самая подруга свекрови из ЖЭКа, и еще пара соседок. Видимо, Костя в панике обзвонил всех.
— Где она?! Маргошеньку везите в Москву! — Люська влетела в приемное отделение, размахивая сумкой. — Тут врачишки-недоучки погубят бабу бабу! Где главный?!
Она увидела меня и замерла. Окинула взглядом мой халат, мое лицо, уверенную позу. Соседки за ее спиной тоже притихли.
— Верочка? — Люська прищурилась. — А ты… ты чего это вырядилась? Карнавал у вас тут?
— Маргарита Александровна находится в блоке интенсивной терапии, — громко, на весь холл, сказала я. — Посторонним вход в отделение категорически запрещен. Константин, забери своих знакомых, или я вызову охрану.
Бывает момент, когда ты понимаешь: прошлое больше не имеет над тобой власти. Оно превращается в мелкий сор под ногами, который просто нужно вымести.
— Да как ты смеешь! — Люська пошла в атаку. — Ты, девка беспутная! Мы знаем, кто ты! Марго сказала — ты полы мыть должна! Костик, ты чего молчишь? Скажи ей!
Костя молчал. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. А за моей спиной уже стояли два санитара и дежурный администратор.
— Вера Андреевна, какие-то проблемы? — спросил один из парней.
— Проводите граждан к выходу, — сухо ответила я. — И передайте в приемный покой, что к пациентке из девятнадцатого бокса никого не пускать без моего личного распоряжения.
Я развернулась и пошла к кабинету главврача. Нужно было подписать протокол реанимации. Каблуки моих туфель четко отстукивали ритм моей новой жизни.
Вечером Маргарита Александровна пришла в себя. Когда я зашла в бокс, она уже дышала сама, хоть и через маску. Глаза ее блуждали по потолку, пока не остановились на мне.
Я подошла к кровати. Проверила показатели на мониторе. Записала что-то в карту.
— Ну, здравствуйте, Маргарита Александровна, — тихо сказала я.
Она попыталась что-то сказать, дернула рукой. Маска мешала, но в глазах вспыхнула прежняя ярость. Она узнала меня. Она видела белый халат, видела, как медсестры заглядывают мне в рот, ожидая распоряжений.
— В-вера… — прохрипела она. — Уйди… Не трогай… Врачи где? Позови… нормального…
— Я здесь нормальный врач, Маргарита Александровна. Более того — я здесь главная. Именно я вчера вытаскивала вас с того света, пока ваши обрывки моего диплома гнили в мусорном ведре.
Она замолчала. Глаза округлились. Она не верила. Это было первое «нет» в ее картине мира.
— Ты… ты врешь… — прошептала она, и я увидела, как на ее лбу снова выступил пот. Но на этот раз это был пот страха. — Костю… позови…
— Костя в коридоре. И он ничем вам не поможет. Здесь действуют только мои правила. Сейчас вам введут успокоительное. А завтра мы решим, что делать с вашей аневризмой.
Я вышла из бокса, не дожидаясь ответа. В коридоре всё еще сидел Костя. Он выглядел постаревшим на пять лет.
— Вера, можно к ней? Хоть на минуту? — он смотрел на меня снизу вверх.
— Нет, Костя. Сейчас — нет. Иди домой. Собери вещи.
— Чьи вещи, Вер? — не понял он.
— Свои, Костя. Или мои. Я ведь так и не решила, хочу ли я когда-нибудь еще зайти в ту квартиру.
Я оставила его там, в пустом гулком коридоре. Впереди была долгая ночь дежурства. Первая ночь моей настоящей свободы.
Утро третьего дня выдалось серым, типичным для Ярославля в это время года. В коридоре перед моим кабинетом было необычно шумно. Маргариту Александровну перевели из реанимации в общую палату «для привилегированных» — Костя всё-таки подсуетился, вытряс какие-то заначки. Но по иронии судьбы, палата эта находилась прямо напротив моего кабинета.
Когда я подошла к двери, то замерла. Маргарита Александровна, бледная, в казенном халате, сидела в кресле-каталке, которую катил Костя. Рядом стоял Иван Петрович, наш главврач — суровый старик с седыми ежиком волос, которого боялись даже областные чиновники.
— Иван Петрович! — голос свекрови, хоть и слабый, дребезжал от привычного возмущения. — Я требую другого врача! Вы понимаете, кого вы к людям подпускаете? Эта девка… она же у меня дома полы мыла! Она бестолочь, она диплом в переходе купила! Она меня чуть не угробила ночью, я всё помню!
Костя пытался шикнуть на мать, тянул ее за плечо, но она только отмахивалась. Она выла, буквально выла на весь коридор, привлекая внимание пациентов и медсестер.
В этот момент я поняла: она не борется за здоровье. Она борется за право продолжать топтать меня ногами на глазах у всех.
Иван Петрович медленно повернулся к ней, поправил очки и посмотрел так, как смотрят на не очень удачный гистологический препарат.
— Уважаемая, — тихо, но так, что в коридоре сразу стало тихо, произнес он. — Вера Андреевна Волкова — наш лучший хирург-кардиолог. Мы ее из Москвы «хантили» два года, пока она доучивалась. Если бы не ее «золотые руки», которые вы так стремитесь отправить мыть полы, вы бы сейчас не жалобы катали, а в морге остывали.
Свекровь осеклась. Рот ее смешно приоткрылся, обнажая пожелтевшие зубы. Она перевела взгляд на меня, потом на главврача.
— Вера Андреевна, — Иван Петрович кивнул мне, — зайдите ко мне через час. Обсудим закупку новых стентов. А вы, — он снова посмотрел на Маргариту Александровну, — если будете нарушать режим и мешать работе персонала, я распоряжусь о вашей выписке за нарушение дисциплины. Долечивайтесь по месту жительства. В ЖЭКе.
Главврач развернулся и ушел. Коридор замер. Я подошла к кабинету, достала ключи. Свекровь сидела в каталке, и я впервые увидела в ней не монстра, а просто очень старую, злую и бесконечно одинокую женщину, которая проиграла главную битву в своей жизни.
— Вера… — Костя сделал шаг ко мне. — Ты прости ее. Она ведь старая… Она просто хотела как лучше для семьи. Давай… давай ты сегодня домой придешь? Я ужин закажу. Начнем сначала?
Я посмотрела на него. На его помятую майку, на испуганные глаза. На человека, который шесть лет смотрел, как меня ломают, и подал голос только тогда, когда я стала «выгодной» и статусной.
— Нет, Костя, — я спокойно открыла дверь. — Сначала не будет. Диплом я восстановлю. Вещи я уже забрала — те несколько сумок, что поместились в багажник такси. Квартира твоей матери, вот и живите в ней вдвоем. А у меня завтра первая самостоятельная операция. Мне нужно выспаться.
Я зашла в кабинет и закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отсекающий прошлое.
Эпилог
Прошло четыре месяца. Я живу в крохотной съемной однушке на окраине города. Здесь старые обои в цветочек и холодильник, который гудит как взлетающий самолет. Денег после оплаты аренды и кредита, который пришлось взять на первое время, остается ровно на проезд и самую простую еду.
Победа не пахнет шампанским. Она пахнет дешевым стиральным порошком и усталостью после двенадцатичасовой смены.
Костя звонил сначала каждый день, потом раз в неделю. Теперь — тишина. Свекровь, говорят, оклемалась, но ходит тихо, на людей не кидается. Люська из ЖЭКа при встрече со мной переходит на другую сторону улицы.
Мой «новый статус» — это не дорогая машина или отдых на островах. Это:
-
Возможность пить кофе в тишине в пять утра.
-
Отсутствие необходимости оправдываться за каждую потраченную копейку.
-
Собственные ключи в кармане, которые не дрожат, когда я вставляю их в замок.
Вчера я видела в зеркале свои руки. Они сухие от антисептиков, с тонкими морщинками. Но это руки врача.
Иногда ночью, когда за окном воет ветер, мне становится страшно. Кажется, что сейчас дверь откроется, и я снова услышу: «Иди полы мыть!». Но я встаю, иду на кухню, наливаю воды и смотрю на ночной город. Я заплатила огромную цену за этот покой — шесть лет жизни и полную пустоту в карманах.
Но зато теперь я точно знаю: порвать можно только бумагу. Человека — если он сам того не позволит — сломать нельзя.
