— Совсем стыд потеряла?! — голос Вадима ударил с порога ещё до того, как он успел снять куртку. — Шляешься по кафе, пока мать моя там одна сидит!
Алина даже не обернулась сразу. Стояла у раковины, смотрела на тарелку в руках — как будто в этой тарелке был ответ на вопрос, который она давно перестала задавать вслух.
— Я была там два часа, — сказала она ровно. — Рабочая встреча.
— Рабочая встреча! — он почти засмеялся, но без веселья. — Красивые слова. Сфотографировалась, значит, с кофе, выложила — и это рабочая встреча?
Алина поставила тарелку. Медленно вытерла руки полотенцем. Повернулась.
Вадим стоял посреди кухни в рабочей куртке, с тёмными кругами под глазами и этим своим выражением — усталого человека, который зачем-то тратит последние силы на скандал. Ей стало его жалко. И одновременно — невыносимо.
— Твоя мама в порядке, — сказала она. — Я к ней заехала утром. Купила продукты. Оставила готовое.
Он открыл рот. Закрыл. Прошёл к холодильнику, открыл его без всякой цели и закрыл обратно.
— Она звонила мне, — сказал наконец. — Говорит, что ты почти не бываешь.
Алина почувствовала что-то странное — не злость, а что-то холоднее. Любопытство, почти клиническое: и когда же она звонит? Пока я там или сразу после?
— Я была у неё вчера, — сказала она. — И позавчера.
Вадим промолчал. Это молчание у него всегда означало не согласие, а просто паузу перед следующим аргументом.
Свекровь звали Валентина Николаевна. Семьдесят один год, бодрая, с хорошей памятью и очень конкретными взглядами на то, как должна жить жена её сына.
Алина помнила первый визит — ещё до свадьбы, шесть лет назад. Валентина Николаевна тогда провела её взглядом с ног до головы, как сканер, и произнесла: «Ну, посмотрим.» Ни «здравствуйте», ни улыбки. Просто — посмотрим.
С тех пор смотрела. И оценивала.
Алина работала менеджером в небольшой компании, которая занималась дизайном интерьеров. Хорошая работа, живая, с людьми, с проектами, с разъездами. Вадим работал на производстве — сменный график, усталость хроническая, раздражительность тоже. Детей не было — пока, как они говорили друг другу в первые года три. Потом это «пока» как-то незаметно растворилось в ежедневной текучке.
Примерно год назад Валентина Николаевна упала в ванной. Ничего серьёзного — ушиб, испуг. Но с тех пор она стала «болеть». Не конкретно — просто болеть. Давление, спина, нога. Вадим занервничал, начал ездить к ней чаще. Потом попросил Алину ездить тоже.
Алина ездила. Убирала. Готовила. Возила в аптеку. Сидела рядом, пока Валентина Николаевна рассказывала про соседку Зою, которая «совсем стала невозможная», и про племянника, который «удачно женился, жена — золото».
Золото — это была Регина. Жена племянника. Алина видела её однажды — тихая, бледная, с опущенными глазами. Золото, думала Алина. Да, понятно, какое золото.
На следующий день она поехала в офис через другой конец города — там был объект, новая квартира, клиентка с характером. Звали клиентку Диана, лет сорока пяти, разведённая, с деньгами и очень точным представлением о том, чего она хочет. Алина таких любила — с ними хотя бы понятно, куда двигаться.
Они сидели на строительных стульях посреди пустой гостиной, смотрели на чертежи, пили кофе из термоса. За окном шумел город — трамвай, сигналы, чей-то смех снизу.
— Вот здесь хочу нишу, — говорила Диана, тыча пальцем в план. — Но не встроенный шкаф, а именно нишу. Открытую. Чтобы не чувствовалось закрытого пространства.
— Понимаю, — кивала Алина, делала пометки. — Тогда подсветку по периметру, и полки не сплошные — с промежутками. Визуально будет лёгче.
Диана посмотрела на неё с неожиданным интересом.
— Вы понимаете, — сказала она. — Не все понимают.
Алина улыбнулась. В такие моменты она чувствовала что-то простое и хорошее — что она умеет делать свою работу. Что умеет слышать.
Телефон завибрировал — Вадим. Она сбросила. Потом ещё раз — снова сбросила. Потом пришло сообщение: «Мама звонит, говорит, плохо ей. Ты где?»
Алина посмотрела на сообщение. Посмотрела на чертёж. Потом написала: «Буду через два часа.»
Валентина Николаевна открыла дверь быстро — явно ждала у порога. На ней был халат, который Алина привезла ей на день рождения, и выражение человека, которому очень плохо, но который при этом отлично контролирует ситуацию.
— Зашла наконец, — сказала она.
Алина вошла, сняла куртку, прошла на кухню. На столе стоял нетронутый обед — тот самый, который Алина оставила два дня назад, разогретый. Значит, ела. Значит, могла встать и разогреть.
— Давление мерила? — спросила Алина.
— Сто шестьдесят на девяносто.
— Таблетку принимала?
— Приняла.
Они разговаривали коротко, по-деловому. Алина проверила лекарства, посмотрела в холодильник — всё было. Потом Валентина Николаевна вздохнула, как вздыхают перед важным, и сказала:
— Алиночка, я понимаю, что у тебя работа. Но Вадик переживает. Он ведь один у меня.
Алина повернулась от холодильника.
— Валентина Николаевна, я здесь третий раз за неделю.
— Ну да, ну да. — Свекровь кивнула с таким видом, будто это не считается. — Я просто говорю — он переживает.
Он переживает. Алина закрыла холодильник. Взяла со стола кружку, поставила её в раковину. Сделала всё это очень спокойно, потому что знала: если сейчас скажет то, что думает, — потом будет хуже.
— Я заеду послезавтра, — сказала она.
— Хорошо, хорошо. — Валентина Николаевна проводила её до двери с видом человека, который остался недоволен, но виду не подаёт.
На лестнице Алина остановилась. Закрыла глаза на секунду. Где-то сверху хлопнула дверь, заплакал ребёнок, потом замолчал.
Что-то здесь не так, — подумала она. Что-то конкретное. Не просто характер, не просто возраст.
Она достала телефон. Полистала переписку с Вадимом. Потом — почти случайно — наткнулась на уведомление из домового чата. Их дом был в другом районе, но Вадим когда-то добавил её в чат матери — «чтобы была в курсе, если что».
Она открыла. Прокрутила вниз.
И остановилась.
Три дня назад, в тот день, когда Валентина Николаевна «плохо себя чувствовала» и не могла дойти до кухни, — в чате было её сообщение. Живое, бодрое, с восклицательными знаками: «Девочки, кто идёт на рынок в субботу? Я возьму сумку на колёсиках, вместе пойдём!»
Алина перечитала ещё раз. Медленно. Потом убрала телефон.
Вот как.
Она спустилась во двор, села в машину. Сидела минуту, не заводя двигатель. За лобовым стеклом жил своей жизнью обычный вечерний двор — дети, лавочки, чей-то пёс тащил хозяйку куда-то по своим делам.
Значит, не так всё просто, — думала Алина. И вопрос теперь не в том, часто ли я езжу. Вопрос в другом. Совсем в другом.
Она завела машину.
Домой она не торопилась. Поехала через центр — не специально, просто так вышло. Светофоры, пробки, радио бубнит что-то про акции в супермаркете. Алина переключала каналы и ни на одном не задерживалась.
В голове крутилось одно: зачем?
Зачем это всё — звонки Вадиму, жалобы, давление сто шестьдесят, нетронутый обед на столе? Если через три дня она бодро собирается на рынок с сумкой на колёсиках?
Алина не была наивной. Она давно чувствовала, что что-то в этой конструкции неправильное. Но одно дело — чувствовать, и совсем другое — видеть это в чате, чёрным по белому, с восклицательными знаками.
Она остановилась у пекарни на Садовой — не потому что хотела есть, а просто потому что нужно было куда-то встать. Зашла, взяла кофе в бумажном стакане, села у окна. За стеклом шёл обычный городской вечер — люди с пакетами, кто-то на самокате, двое студентов с рюкзаками спорили о чём-то и смеялись.
Нормальная жизнь, — подумала Алина. Люди просто живут.
Кофе был горячий и слишком сладкий — она забыла сказать «без сахара». Но пила.
Вадим был дома. Сидел на кухне с телефоном, увидел её — отложил.
— Ты как? — спросил он. Не с претензией, просто спросил.
— Нормально. — Она повесила куртку, прошла мимо него к холодильнику. — Была у твоей мамы.
— Я знаю, она написала.
Алина обернулась.
— Написала?
— Ну да. Что ты заходила, всё проверила. — Он пожал плечами. — Спасибо, что съездила.
Алина смотрела на него секунду. На это усталое лицо, на эти руки, которые он сложил на столе — большие, рабочие руки. Она вышла за него потому что он был надёжный. Так ей казалось. Надёжный — значит, честный. Значит, видит, что происходит.
Но сейчас она не была уверена, что он видит хоть что-нибудь.
— Вадь, — сказала она, садясь напротив. — Я хочу тебе кое-что показать.
Она открыла чат. Нашла сообщение Валентины Николаевны. Положила телефон перед ним экраном вверх.
Он прочитал. Один раз. Потом ещё раз.
— Ну и что? — сказал наконец.
— Три дня назад она не могла встать. А тут — рынок, сумка на колёсиках.
— Может, ей полегчало.
— Вадим.
— Что? — он поднял взгляд, и в нём было что-то, что Алина терпеть не могла — не злость, а глухота. Когда человек слышит слова, но не слышит смысл. — Мама пожилая, давление скачет, сегодня плохо, завтра лучше. Это нормально в её возрасте.
— Я не про давление говорю.
— А про что?
Алина помолчала. Потом встала, налила воды, выпила стоя у раковины.
— Я езжу к ней три раза в неделю, — сказала она в окно. — Готовлю, убираю, вожу в аптеку. При этом она тебе звонит и говорит, что я почти не бываю.
— Ну, может, ей одиноко. Может, хочет больше общения.
— Тогда пусть скажет честно. А не…
Она не закончила. Потому что поняла — продолжать бессмысленно. Он выберет её. Всегда выбирает. Не со злым умыслом, просто — мама. Это сильнее любой логики.
Ночью она долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как Вадим дышит рядом — ровно, уже спит. Умеет же отключаться.
В голове появилась одна мысль, и Алина никак не могла от неё избавиться: а что, если это давно и планомерно? Не просто характер, не просто старческая тревожность — а именно стратегия? Маленькая, аккуратная, но очень последовательная?
Она вспоминала детали. Как Валентина Николаевна однажды сказала Вадиму, что Алина «неважно готовит» — при том что никогда не ела её еду, отказывалась. Как несколько раз «случайно» упоминала при нём девушку Вадима из прошлого — Светочку, которая «такая была домашняя». Как прошлым летом, когда они с Вадимом собирались в отпуск вдвоём, вдруг резко «слегла» — и отпуск отменился. Он сидел с ней неделю, Алина ездила через день.
Море они так и не увидели.
Совпадения? — спрашивала себя Алина. И сама же отвечала: слишком много совпадений для случайности.
Но доказать это Вадиму она не могла. Потому что каждый эпизод в отдельности — ничто. Давление, нога, одиночество. Кто будет обвинять пожилую женщину в манипуляциях? Особенно собственный сын.
Утром она встала раньше него. Сварила кофе, выпила на кухне в тишине. За окном просыпался город — первые машины, голоса во дворе, где-то хлопнула форточка.
Телефон показал сообщение. Незнакомый номер. Алина открыла — и нахмурилась.
«Вы Алина Сергеевна? Я Регина. Нам нужно поговорить. Это важно.»
Та самая Регина. Жена племянника. Золото.
Алина смотрела на экран. Потом набрала ответ: «Когда?»
Ответ пришёл мгновенно, будто та ждала: «Сегодня. Лучше не по телефону. Есть кафе на Речной, «Причал» — знаете?»
Алина знала.
«В час дня,» — написала она.
Телефон убрала в карман. Допила кофе. Поставила кружку в раковину.
Что-то внутри сдвинулось — не страх, не тревога. Скорее то чувство, когда понимаешь: вот оно. Началось.
Вадим вышел на кухню, заспанный, потянулся к кофемашине.
— Ты сегодня когда вернёшься? — спросил он привычно, без особого интереса.
— Не знаю, — ответила Алина. — Как получится.
Он кивнул. Нажал кнопку на кофемашине. Уставился в окно.
А она смотрела на него и думала: ты даже не спросишь, что происходит. Потому что привык, что я просто — есть. Рядом. Всегда. Как мебель, которую не замечают, пока она не исчезнет.
Может, думала Алина, пора это изменить.
«Причал» оказался небольшим кафе у воды — деревянные столики, запах кофе и свежей выпечки, негромкая музыка. Алина пришла на пять минут раньше, выбрала столик в углу, откуда видна была дверь.
Регина вошла ровно в час. Алина узнала её сразу — та же тихая, аккуратная. Но что-то изменилось с той единственной встречи. Взгляд стал другим. Не опущенным, а прямым. Немного напряжённым, но прямым.
Она села, положила сумку на колени, огляделась по сторонам — почти по-конспирологически — и только потом сказала:
— Спасибо, что пришли.
— Вы написали первой, — ответила Алина.
— Да. Я долго думала. Несколько месяцев. — Регина помолчала, пока подошедшая официантка принимала заказ. Когда та ушла, продолжила тише: — Я знаю, что происходит у вас в семье. Потому что у нас было то же самое.
Алина не перебивала.
— Валентина Николаевна — она умеет. — Регина подбирала слова аккуратно, будто шла по льду. — Умеет так выстроить всё вокруг себя, что крайним оказывается всегда кто-то другой. Обычно — жена.
— Долго вы терпели?
— Четыре года. — Она усмехнулась невесело. — Муж мой, Глеб, он добрый человек. Правда добрый. Но она умеет давить на него так, что он перестаёт думать своей головой. Однажды она сказала ему, что я будто бы грублю ей по телефону. Он поверил. Мы неделю не разговаривали.
Алина смотрела на неё и чувствовала что-то похожее на узнавание — как смотришь в зеркало и видишь себя, только немного постарше и немного измотаннее.
— Зачем она это делает? — спросила Алина. Не риторически — искренне.
Регина пожала плечами.
— Думаю, сама не понимает. Это не осознанное зло. Просто — привыкла быть центром. Муж у неё рано умер, Вадим и Глеб выросли вокруг неё, всё для неё. А тут появляемся мы — и центр смещается. Она этого не выносит.
Кофе принесли. Обе какое-то время молчали.
— Почему вы мне это рассказываете? — спросила наконец Алина.
— Потому что я хочу, чтобы вы не повторили мои ошибки. — Регина обхватила кружку руками. — Я молчала. Терпела. Думала — само наладится, он увидит. Не увидел. Пока я однажды не сказала всё прямо. Не ему — себе. И только потом ему.
— И что?
— Скандал был страшный. Месяц тяжёлый. Но потом — лучше. Глеб понял. Не сразу, постепенно. Мы поставили кое-какие договорённости — кто и как часто ездит, в каких ситуациях он не звонит ей ночью, когда мы вместе. Мелочи, казалось бы. Но они изменили всё.
Алина смотрела в окно. По набережной шли люди, кто-то кормил голубей, двое парней ехали на велосипедах.
— А она? Валентина Николаевна? Приняла это?
Регина помолчала.
— Не сразу. Она несколько недель демонстративно «болела». Не звонила Глебу — ждала, что он сам примчится. Он не примчался. Приехал в обычный день, как договорились. Принёс продукты, посидел, поговорил. Она поняла, что этот способ больше не работает. И — постепенно — успокоилась.
Домой Алина вернулась другой. Не злой, не взвинченной — просто другой. Как будто что-то встало на место внутри, и теперь она знала, куда идти.
Вадим был уже дома — выходной, возился с чем-то в коридоре, чинил вешалку. Увидел её, кивнул.
— Поешь? Я сделал макароны.
— Потом. — Она разулась, прошла в кухню, села. — Вадь, мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно.
Он появился в дверях с отвёрткой в руке. Посмотрел на неё — и, видимо, что-то в её лице было такое, что он без лишних слов поставил отвёртку на полку и сел напротив.
— Я сегодня встречалась с Региной, — сказала она.
— С кем?
— Жена Глеба. Племянника твоей мамы.
Он чуть нахмурился, но не перебил.
Алина говорила долго. Не кричала, не обвиняла — просто говорила. Про три раза в неделю. Про отменённое море. Про Светочку, которая «такая домашняя». Про сообщение в чате — рынок, сумка на колёсиках. Про то, как она ночью лежала и складывала всё это вместе, и как картинка сложилась.
Вадим слушал. Молчал. Один раз хотел что-то возразить — она видела по лицу — но не стал.
Когда она закончила, он долго смотрел на стол.
— Ты думаешь, она специально? — спросил наконец.
— Я думаю, она не может иначе, — сказала Алина. — Это не делает её плохим человеком. Но это не значит, что я должна жить так дальше.
— И что ты хочешь?
— Хочу, чтобы мы вместе решили — как. Не я одна. Вместе.
Он поднял взгляд. В нём было что-то такое, что она давно не видела — не глухота, а настоящее внимание. Как будто он наконец услышал.
— Дай мне подумать, — сказал он тихо.
— Хорошо. Думай.
Думал он три дня. Алина не торопила. Жила как обычно — работа, объект с Дианой, вечером ужин, утром кофе. К свекрови не ездила. Ждала.
На третий день Вадим сам заговорил. Вечером, без предисловий, сел рядом на диване и сказал:
— Я позвонил маме.
Алина отложила телефон.
— И?
— Поговорил. — Он помолчал. — Долго. Она обиделась, конечно. Говорила, что я на стороне чужих людей, что ты меня настроила. Обычное.
— Но?
— Но я сказал, что мы будем приезжать вместе. По воскресеньям. Один раз в неделю. Если нужна срочная помощь — звонит мне, я решаю. Алина больше не дежурит.
Алина смотрела на него.
— Она согласилась?
— Она бросила трубку. — Он невесело усмехнулся. — Потом перезвонила через час. Сказала, что у неё сердце. Я спросил, вызвать скорую. Она сказала — не надо. Ну и ладно.
Что-то тёплое и осторожное появилось у Алины в груди. Не победа — нет. Что-то проще и важнее. Что он — услышал. Что он — рядом.
— Спасибо, — сказала она.
— Не благодари. Надо было раньше. — Он помолчал. — Прости, что раньше не видел.
Она не ответила. Просто придвинулась к нему чуть ближе.
За окном гудел вечерний город. Впереди было воскресенье — с визитом к Валентине Николаевне, с чаем, с неловкими паузами, с её взглядом, который всё равно будет оценивать. Это никуда не делось. Такие вещи быстро не меняются.
Но кое-что изменилось. Главное.
Алина это знала точно.
Воскресенье наступило быстро.
Они ехали вместе — Вадим за рулём, Алина с пакетом на коленях: фрукты, творог, какое-то печенье, которое свекровь любила. Не потому что Алина обязана. Просто — так правильно.
В машине почти не разговаривали. Играло радио, за окном мелькал город — магазины, дворы, старая школа с облезлым забором. Обычный воскресный маршрут.
Валентина Николаевна открыла дверь сама. Выглядела бодро — Алина отметила это спокойно, без горечи. Взгляд метнулся сначала на сына, потом на Алину — быстрый, привычный, оценивающий.
— Пришли, — сказала она. Не «зашли», не «приехали» — именно «пришли». Как будто они задержались.
— Пришли, — согласился Вадим и поцеловал её в щёку.
Зашли. Разложили продукты. Сели пить чай.
Разговор шёл ни о чём — соседи, новости, у Глеба с Региной ремонт заканчивается. При имени Регины Валентина Николаевна поджала губы, но ничего не сказала. Это уже было что-то новое.
В какой-то момент она посмотрела на Алину — долго, внимательно. Алина взгляд не отвела.
— Чай ещё налить? — спросила Алина ровно.
Свекровь помолчала секунду.
— Налей, — сказала она. Без благодарности, но и без колючести. Просто — налей.
Алина налила.
Уходили через час. В прихожей Валентина Николаевна вдруг сказала — тихо, не глядя:
— Печенье хорошее взяли.
Алина надевала куртку. Ответила просто:
— Я запомню, что вам нравится.
Больше ничего сказано не было. Но что-то в этом коротком обмене было — не мир, не потепление. Скорее — точка отсчёта. Маленькая, едва заметная, но настоящая.
На улице Вадим взял её за руку. Просто так, молча. Они шли к машине, и Алина думала о том, что жизнь редко меняется одним разговором или одним решением. Она меняется вот так — маленькими шагами, неловкими паузами, чашкой чая и печеньем, которое понравилось.
Этого пока достаточно.
