Некоторые мужчины убеждены, что декретный отпуск — это некий гибрид санатория и курорта «все включено», где младенец выступает в роли забавного аниматора, а домашние дела делаются сами собой, по щучьему велению. Мой муж Николай, человек в целом неплохой, но обладающий тактической дальновидностью полевого хомяка, придерживался именно такой философии.
Поэтому, когда его матушка, Варвара Степановна, заявила о своей внезапной и загадочной хвори, Коля не придумал ничего лучше, чем привезти её к нам.
— Оля, ну ты же всё равно дома сидишь, — сказал он тоном человека, совершающего акт невиданного гуманизма. — А мама болеет. Ей нужен уход, бульончики, разговоры. А Ирка работает, ей некогда.
Ирка — это его сестра. Хитрая особа, обладающая удивительным даром испаряться в моменты семейных кризисов с грацией фокусника. У Ирины всегда «горящий проект», даже если она работает помощником библиотекаря.
— Коля, — я спокойно поправила ползунки на нашем трехмесячном сыне, который только что уснул. — У меня на руках грудной ребенок, у которого режутся зубы. Я сплю по три часа в сутки урывками. Твоя мама требует ухода уровня пятизвездочного отеля. Ты уверен, что я потяну роль сиделки?
— Ты преувеличиваешь, — отмахнулся муж. — Мама — тихий, божий одуванчик. Положим её в гостиной, будешь просто приглядывать.
«Божий одуванчик» Варвара Степановна прибыла вечером. Выглядела она не как больная. Она торжественно внесла свое тело в нашу квартиру, окинула критическим взглядом коридор и, тяжело вздохнув, сообщила:
— Душно у вас, Оленька. Дышать тяжело. А мне нужен стерильный воздух. Доктор сказал — покой и чистота.
***
Началась эпоха великого стояния на реке Угре, только вместо хана Ахмата была Варвара Степановна, а вместо русского войска — я с радионяней.
Дни потекли липкой, тягучей чередой. Свекровь болела с размахом, достойным сцены Большого театра. Её недуг был блуждающим: утром у неё кололо в боку, в обед кружилась голова от голода, а вечером ломило суставы от моего «невкусного» чая.
— Оленька, — её голос, скрипучий, как старая калитка, разносился по квартире, едва я присаживалась покормить ребенка. — Принеси водички. Только не холодной и не горячей. Комнатной. И лимончик туда выжми, но без косточек, у меня от них изжога.
Я молча несла воду. Спорить с ней было всё равно, что пытаться объяснить дождю, что он мокрый. Варвара Степановна принимала стакан с видом мученицы, делала глоток и морщилась.
— Кисло. Ты сахару пожалела? Эх, вот Ирочка всегда знает, как маме сделать приятно. А ты… черствая ты, Оля.
В такие моменты мне вспоминалась история про моего деда, человека мудрого и язвительного. Жил у них в деревне сосед, дядя Паша. Здоровый мужик, но ленивый до одури. Всё жаловался, что у него «кость широкая, а сил нет». И повадился он ходить к моей бабушке столоваться, мол, «помираю, соседушка, дай щец». Бабушка, добрая душа, кормила. А дед однажды посмотрел на это, взял топор и пошел к Паше дрова колоть. Тот перепугался, думал — убивать идут. А дед ему и говорит: «Я тебе, Павел, лекарство принес. Трудотерапия называется. Либо ты дрова колешь, либо я этот топор в твой забор воткну — на память». И что вы думаете? Вылечился Павел за полчаса.
Мораль проста: паразиты существуют ровно до тех пор, пока находят подходящего донора. И моя свекровь нашла идеального донора в лице моего чувства долга и наивности мужа.
Однажды утром, когда Николай ушел на работу, а сын наконец-то уснул, Варвара Степановна потребовала паровые котлеты.
— Жареное мне нельзя, печень, — заявила она, лежа под пледом и листая журнал мод. — Сделай, милая, на пару. Из индейки.
— Индейки нет, есть курица, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает чайник терпения.
— Курица — это антибиотики! Ты смерти моей хочешь? Коля придет, я ему расскажу, как ты меня голодом моришь.
Я посмотрела на неё. В её глазах не было ни боли, ни страдания. Там светилась наглая, торжествующая уверенность хищника, загнавшего жертву в угол.
— Варвара Степановна, — сказала я тихо, но так, что она отложила журнал. — Я не сиделка и не повар. Я мать грудного ребенка. Если вам так плохо, я сейчас вызову скорую. Пусть везут вас в стационар. Там и диета, и режим, и профессиональный уход.
— Не надо скорую! — взвизгнула она на удивление бодро. — Они меня залечат! Мне домашний уход нужен!
Я развернулась и ушла на кухню. Котлет делать не стала. Сварила гречку. Пустую. Без соли.
***
Развязка наступила через три дня. Я укачивала сына рядом с бабушкой: ей хотелось побыть рядом с внуком. Когда малыш заснул, я, как обычно, оставила радионяню включённой в гостиной, где свекровь продолжала «страдать». Сама ушла на кухню — выпить кофе, — а приёмник взяла с собой.
Из динамика донесся голос Варвары Степановны. Бодрый, звонкий, без малейшего намека на немощь.
— Алло, Галочка? Да, всё отлично! — вещала «умирающая». — Сдала квартиру, представляешь? За сорок пять тысяч! Ребята приличные, айтишники. Деньги сразу за три месяца вперед взяла. А сама? Ой, не спрашивай, устроилась шикарно. Живу у Кольки. Невестка, конечно, с гонором, но я её построила. Бегает, как миленькая. Кормят, поят, ещё и деньги целы. Я ж им сказала, что болею, так Колька, дурачок, чуть не плакал. В санаторий хотел отправить, но я сказала — только к родным!
Я замерла с чашкой в руке. Значит, болезнь — фикция. Квартиру сдала, деньги в карман, а сама решила перезимовать у нас, превратив меня в служанку, пока «дурачок Колька» умиляется сыновнему долгу.
В этот момент Николай вернулся с работы пораньше — хотел сделать сюрприз, принес торт. Он зашел на кухню, увидел мое лицо и замер.
— Оль, ты чего такая? Случилось что?
Я молча указала пальцем на радионяню.
— …А Ирка, молодец, сразу сказала — мне некогда, — продолжала заливаться соловьем свекровь в гостиной. — А эти терпят. Ну ничего, я ещё месяц-другой посижу, подкоплю, шубу обновлю. А ты говоришь — кризис! Уметь надо жить, Галочка!
Николай стоял, не шелохнувшись. Он был человеком мягким, но ложь ненавидел больше, чем теплую водку. В его глазах что-то щелкнуло и погасло. Иллюзия «святой мамы» рассыпалась в прах, оставив горький привкус предательства.
Он молча развернулся и пошел в гостиную. Я — за ним.
Варвара Степановна, увидев сына, тут же выронила телефон и схватилась за левую сторону груди.
— Ой, сынок… Сердце… Прямо кольнуло…
— Справа, мама, — ледяным тоном произнес Николай. — Сердце находится слева. А там, где ты держишься, у людей совесть должна быть, но у тебя там, видимо, кошелек.
— Ты что такое говоришь? — она захлопала глазами, пытаясь вернуть маску страдалицы, но фальшь уже лезла изо всех щелей, как вата из старого матраса.
— Я всё слышал, — отрезал муж. — Про квартиру, про сорок пять тысяч, про «дурачка Кольку». Собирайся.
— Куда? — взвизгнула свекровь, забыв про инфаркт. — На ночь глядя? Я больная женщина!
— Ты здорова, как космонавт, — усмехнулся Коля. — И у меня для тебя сюрприз. Ты же хотела санаторий? Я договорился.
— Какой санаторий? — в её глазах мелькнула жадность. Бесплатный санаторий она любила.
— «Деревенские зори», — жестко сказал муж. — Это дача тети Вали. Она пустует, ключи у меня. Там свежий воздух, печное отопление и колодец во дворе. Для укрепления организма — самое то. Ведь свою квартиру ты сдала, жить тебе больше негде.
— Ты не посмеешь! — она вскочила с дивана, явив чудеса исцеления. — Там же туалет на улице! Зима на дворе!
— А у нас декрет и ипотека, — спокойно ответила я, выходя вперед. — И мы, как ты выразилась, «дурачки», больше не подаем. У тебя есть сорок пять тысяч в месяц. Можешь снять номер в гостинице. Но здесь аттракцион невиданной щедрости закрыт.
Николай собрал её вещи за пять минут. Свекровь пыталась давить на жалость, угрожала проклятиями, обещала переписать завещание на кошачий приют, но наткнулась на стену нашего равнодушия.
Он отвез её не на дачу, конечно — он не зверь. Он отвез её к сестре Ирине. Позвонил в дверь, вручил опешившей Ире маму с чемоданами и сказал:
— Твоя очередь, сестренка. У мамы много денег с аренды, она теперь спонсор. Делитесь.
Говорят, крик Ирины был слышен даже на соседней улице. Но это уже была не наша история.
Вечером мы сидели на кухне и ужинали, Коля был подавлен, но в то же время как-то странно спокоен, словно сбросил с плеч мешок с камнями.
— Прости меня, Оль, — сказал он, глядя в кружку. — Я думал, мы семья, помогать надо…
— Помогать надо тем, кто падает, Коля, — ответила я, накрывая его руку своей. — А не тем, кто удобно устроился на твоей шее и погоняет. Уважение — это не налог, его нельзя взыскать принудительно. Его заслужить надо.
С тех пор Варвара Степановна к нам не ездит. Живет у себя — квартиранты съехали через месяц, не выдержав её внезапных визитов с проверками. Теперь она всем рассказывает, что невестка у неё ведьма, а сын — подкаблучник. А я и не спорю. Главное, что у этой «ведьмы» дома чисто, тихо, и никто не требует паровые котлеты из несуществующей индейки.
