Мне исполнялось пятьдесят лет. Не «полтинник», не «полвека», не «ну и цифра». Именно пятьдесят — возраст, к которому я шла через работу, развод, воспитание двух детей.
Этот праздник я планировала три месяца. Не из любви к помпезности. Просто хотела один вечер — красивый, тёплый, свой.
Зал в кафе выбирала сама. По всему городу ездила, пока не нашла нужный. Просторный, с живыми растениями у окон и нормальным светом — не этим жёлтым, от которого все выглядят уставшими.
Меню долго согласовывала. Настояла на горячем из говядины, отдельно попросила вегетарианский вариант для сестры Оли. Цветы заказала живые — белые пионы. Не розы. Розы — это банально.
Платье нашла после долгих примерок. Кучу магазинов обошла, пять часов на ногах. Ноги гудели. Тёмно-бордовое, приталенное, с открытыми плечами. Когда надела дома, дочь позвонила по видеосвязи: «Мам, ты что, помолодела?». Я засмеялась. Не опровергла.
Подруга Жанна, когда увидела меня перед выходом, остановилась в дверях. Посмотрела с ног до головы. Сказала: «Ира, ты выглядишь на тридцать пять. Клянусь». Я не сентиментальна, но в тот вечер мне было важно выглядеть именно так. Не «хорошо для пятидесяти». Просто хорошо.
Гостей пришло восемнадцать человек. Коллеги с работы, старые подруги, двоюродная сестра Оля с мужем Витей. Племянник Стас — ему двадцать пять, пришёл со своей девушкой, серьёзной такой, в очках, учится на архитектора. И Жанна — моя лучшая подруга уже двадцать два года — со своим мужем Геннадием.
Гена это отдельная история.
Геннадию пятьдесят два. Работает в какой-то конторе на должности, которую сам описывает размыто: «Руковожу направлением». Уточнять не хочется.
Мужик шумный, самоуверенный, из тех, кто всегда знает лучше всех. Заходит в помещение — сразу занимает центр. Говорит громко. Смеётся ещё громче. По любому поводу имеет мнение — и тут же его высказывает.
Жанна его любит. Я двадцать два года не понимаю почему — но это её дело, не моё.
За эти годы нашей дружбы Гена успел высказаться о моей стрижке («женщины с короткими волосами несерьёзные, это психологи доказали»). О моей работе («преподаватель — ну хоть стабильно, хотя зарплаты, конечно, смешные, что уж»).
О моём разводе восемь лет назад («сама виновата, Ир, мужик просто так не уходит — значит, что-то было с твоей стороны»). Однажды на новогоднем застолье высказался про мою квартиру: «Маловата, конечно, для взрослой женщины — ну да ладно, одной хватит». Сказал — и потянулся за мандарином, как будто ничего особенного.
Каждый раз я терпела. Улыбалась. Переводила тему.
Жанна всегда говорила потом: «Ирусь, ну ты же знаешь его. Он не злой — он просто такой». Я соглашалась. Потому что дружба с Жанной дороже. Потому что Гена — это не Жанна. И ссориться из-за него с лучшей подругой я не собиралась.
В тот вечер Гена пришёл в хорошем настроении. Я это сразу заметила.
Первый тост подняли в половине восьмого. Мой знакомый Борис вёл вечер — я специально не нанимала тамаду, просто попросила его. Он сказал что-то тёплое про женщин. Начались еда, разговоры, музыка.
Я наконец выдохнула. Потанцевала. Поговорила с Наташей — она только вышла из декрета, мы давно не виделись.
Познакомилась со Стасовой девушкой — Варей. Симпатичная, молчаливая, рассказала, что проектирует малоэтажные дома. Хорошая, думаю.
Попробовала салаты. Вкусные, мне понравились. Я ела и думала: вот оно. Вот тот вечер, который я хотела три месяца назад.
Потом встал Гена.
— Ирочка, — начал он громко, с этой своей вальяжной усмешкой. — Ну что, полвека! Серьёзная дата. — Он театрально вздохнул. — Я вот всегда думал: вот так живёшь, живёшь — и вдруг оп, пятьдесят. Мужикам это ещё ничего, а вот женщинам… Женщинам тяжелее принять. Природа, ничего не поделаешь. — Он покачал головой с видом сочувствия. — — Ну всё, Ира, полтинник — теперь только аптека и телевизор. Живи и радуйся!
Несколько человек неловко засмеялись. Жанна потянула его за рукав. Он отмахнулся.
— Да ладно, она не обидится! Ирка у нас с юмором, правда, Ир? Ты же понимаешь — пятьдесят лет, это тебе не тридцать. Надо смотреть правде в глаза! Такой уж возраст!
Я улыбнулась. Подняла бокал. Промолчала. Это была ошибка.
Гена воспринял мою улыбку как разрешение. Через тридцать минут он встал снова. На этот раз с «шуткой» про то, что женщины в пятьдесят лет делятся на два типа: те, что смирились, и те, что ещё не знают, что надо смириться.
Произнёс с видом человека, который сказал что-то глубокое. Посмотрел на меня. Ухмыльнулся. Ждал.
Коллега Наташа сидела рядом и тихо сказала мне в ухо: «Вот нахал». Я снова промолчала. Съела ложку салата. Подумала: Жанна. Не буду ссориться. Промолчу.
Гена оживился ещё больше. К третьему часу вечера он прошёлся по моему возрасту четыре раза. Один — в духе «Ира, ты молодцом, в твои годы ещё держишься, это редкость».
Второй — что-то про «последний вагон, но ты стоишь на перроне с достоинством». Третий — про «кризис среднего возраста, который у мужчин в сорок, а у женщин растягивается на десятилетие». Четвёртый — что он, мол, знает хорошего врача, «на будущее».
Каждый раз он посматривал по сторонам. Проверял, смеются ли. Иногда смеялись. Из вежливости.
Я видела, как меняются лица за столом. Племянник Стас смотрел на меня — во взгляде был конкретный вопрос: «Сказать что-нибудь?». Я слегка качнула головой. Не надо.
Оля, сестра, отвела глаза в тарелку. Наташа вообще перестала улыбаться. Борис попытался форсировать следующий тост — перебить, разрядить. Не помогло.
Гена уже вошёл в раж. Это было видно. Он чувствовал себя звездой стола — единственным, кто говорит «правду в глаза». Жанна больше не пыталась его останавливать. Сидела с прямой спиной и смотрела куда-то в сторону.
Я сидела и смотрела на него. Без злости. Просто смотрела.
Вот человек. Пришёл на чужой праздник. Ест чужую еду. Сидит за чужим столом. И при этом — раз за разом, с удовольствием — бьёт в одну точку. Мой возраст. Моё одиночество. Мой развод. Зачем? Наверное, чтобы чувствовать себя лучше. Рядом с кем-то, кто, по его мнению, хуже.
Витя, муж сестры, наклонился ко мне и тихо сказал: «Ира, скажи слово — я поддержу». Я покачала головой. Подождала. Момент должен быть правильным.
Борис потихоньку объявил следующий конкурс — какая-то весёлая игра с фантами. Народ отвлёкся. Смех, движение, хлопки. Я воспользовалась паузой и собралась с мыслями. Ждала.
Гена встал посреди зала с бокалом. Обвёл всех взглядом — довольный, как человек, который придумал что-то особенно остроумное и сейчас всех поразит.
— А давайте, друзья, пожелаем, что наша именинница всё-таки дожила до пятидесяти пять в добром здравии! — объявил он на весь зал. — Это сейчас редкость, особенно для женщин, которые столько всего пережили. Стрессы, разводы, одиночество… Дожить — это уже само по себе подвиг!
Зал притих. По-настоящему. Не «пауза между тостами». А тишина — та, которая бывает, когда люди не знают, куда смотреть.
Стас отложил вилку. Оля посмотрела на меня. Жанна побледнела и уставилась в скатерть.
Гена обвёл всех взглядом. Засмеялся. Один. Единственный за всем столом.
— Ну что, за здоровье! — добавил он, поднимая бокал выше.
Никто не чокнулся.
Я сидела ровно. Руки на коленях. Лицо спокойное. Решение уже было. Всё. Хватит.
Я думала быстро. Три месяца подготовки. Красивое платье. Пионы по триста рублей штука. Торт в три яруса. Я сегодня утром стояла перед зеркалом и думала: хорошо выгляжу. Не «для пятидесяти». Просто хорошо.
И вот за моим столом мужик. Ест мою еду. Пользуется тем, что я организовала.
Человек пятидесяти двух лет — старше меня на два года — который считает, что его главный вклад в этот праздник состоит в том, чтобы объяснить мне, что мой возраст смешон.
Я посмотрела на Геннадия. По-настоящему — первый раз за вечер. Живот, выпирающий из рубашки на нижней пуговице. Красное, рыхлое лицо. Мешки под глазами. Лысина, прикрытая редкими волосами. Воротник рубашки чуть смят. Пятьдесят два года.
Выглядит на шестьдесят пять. Если честно. Это не жестокость. Это просто факт.
Я поняла. Всё. Хватит.
Ближе к концу вечера Борис объявил, что каждый мог сказать несколько слов имениннице. Я видела по лицу Гены, что он уже готовит новый заход. Предвкушал — откинулся на спинку стула, потянулся, набрал воздуха.
Но первой встала я. Этого не планировалось. Никакой заготовленной речи не было. Просто взяла бокал — и поднялась.
— Хочу поблагодарить всех, кто пришёл сегодня, — начала я ровно. — Это важно для меня. По-настоящему важно. Каждый из вас — часть моей жизни. Я вас люблю. Спасибо, что вы здесь.
Зал слушал внимательно.
— Отдельно хочу поблагодарить Геннадия.
Гена чуть выпрямился. Сидел с видом человека, готового принять аплодисменты.
— Гена, ты сегодня напомнил мне о моём возрасте, много раз. Может, раз шесть — я немного сбилась. Это было так трогательно. Видно, что ты переживаешь за меня.
По залу прошёл шорох. Жанна опустила глаза.
— Но вот что я скажу. Тебе пятьдесят два. Ты старше меня на два года. Пока ты сегодня объяснял мне, что я теперь «в другой категории», я смотрела на тебя и думала: как же хорошо, что я в свои пятьдесят выгляжу так, как выгляжу.
Пауза. Я смотрела на него. Спокойно, без спешки.
— Потому что ты, Гена, в свои пятьдесят два выглядишь… — я слегка наклонила голову, будто подбирала слово, — …честно говоря, на все шестьдесят пять. Не меньше.
Тишина.
— Поэтому готова тебе посоветовать своего косметолога. Могу дать контакт. Это было бы куда полезнее, чем считать чужие годы.
Я подняла бокал.
— За пятьдесят. За себя. И за то, чтобы каждый из нас выглядел в свои годы так, как сам хочет — а не так, как хочется соседу. За нас!
Зал выдохнул — и засмеялся. Стас захлопал первым. Встал с места. Громко, с удовольствием. Оля громко зааплодировала — она вообще тихоня на застольях, но тут не удержалась. Несколько человек через стол тянулись чокнуться. Борис подмигнул мне.
Гена сидел красный. Смотрел в тарелку. Жевал что-то.
Я спокойно села. Взяла вилку. Налила воды. Жанна посмотрела на меня. На лице читалась не злость. Я знаю это её выражение — мы дружим двадцать два года.
Больше в тот вечер Геннадий тостов не произносил. Вообще. Ушёл раньше остальных. Уходя, пробормотал мне что-то вроде «ну и поганый у тебя язык» — и вышел, не договорив. Жанна на прощание обняла меня крепче обычного. Ничего не сказала. Но обняла — это уже ответ.
Потом Борис подошёл ко мне и сказал вполголоса: «Ира, ты молодец! Я тебя уважаю. Давно пора было так ответить». Витя, муж Оли, молча поднял большой палец. Стас подошёл, обнял — без слов.
Гости расходились ещё час. Меня обнимали, фотографировались, благодарили. Стасова Варя тихо сказала на ухо: «Вы сегодня лучшая». Наташа задержалась дольше всех. Мы ещё посидели немного в почти пустом зале — просто так, без повода.
— Ира, — сказала она. — Я сегодня тобой гордилась. Прямо сидела и думала: вот это женщина. Настоящая.
Я засмеялась. Потом оделась. Вышла на улицу. Постояла у машины. Никаких особенных мыслей не было. Просто стояла.
На следующий день Жанна написала первой. Я ждала скандала. Или оправданий. Или просьбы «ну войди в положение, ты же знаешь его». Но она написала другое.
«Ир, прости его. Гена сам не понимает, что говорит, когда заводится. Но ты была права. И ты вчера была прекрасна».
Я долго смотрела в экран. Думала. Потом написала: «Жань, я на тебя не злюсь. И на него уже не злюсь. Просто знай: в следующий раз я снова отвечу. Предупреди его заранее».
Она прислала сердечко. Гена не написал. Ни в тот день, ни через неделю. Никаких извинений. Никаких объяснений.
Через две недели пересеклись у Жанны — она звала нас на день рождения своей мамы. Небольшое застолье, человек десять. Гена сделал вид, что всё нормально. Назвал меня «Ирочка». Спросил, как дела. Я ответила «хорошо» и ушла на кухню за чаем.
За весь вечер он ни разу не попытался шутить. Сидел тихо. Ел, слушал разговоры, в мою сторону не смотрел. Жанна потом тихо сказала мне: «Он теперь тебя побаивается. Серьёзно».
Хорошо. Пусть.
Жанна до сих пор с ним. Это её выбор. Я не лезу. Но каждый раз, когда она говорит «он не злой, он просто такой», я думаю об одном.
Двадцать два года она это повторяет. Двадцать два года я соглашаюсь. И двадцать два года он приходит на чужие праздники и делает одно и то же.
А теперь пусть молчит.
Мне говорили потом: зачем ты так, он же гость, мог обидеться, могла промолчать. Могла. Двадцать два года молчала. Хватит.
