В старой «сталинке» на Пречистенке утро всегда пахло одинаково: пыльной библиотечной тишиной, дорогим табаком покойного свёкра и едва уловимым ароматом лилий, которые Аделаида Степановна меняла каждые три дня.
Катя стояла у окна, наблюдая, как февральский мокрый снег лениво залепляет стёкла. В её жизни всё было таким же серым и предсказуемым. Десять лет брака с Вадимом превратили её из восторженной художницы в тихую тень, удобную мебель в этой монументальной квартире.
— Катенька, ты опять витаешь в облаках? — раздался сзади скрипучий, как несмазанная дверь, голос свекрови. — Завтрак — это не просто приём пищи, это семейный совет.
Аделаида Степановна вошла в столовую в своём неизменном бархатном халате. Она была похожа на увядающую королеву в изгнании: идеально уложенные седые волосы, ледяной взгляд и тонкие губы, которые, казалось, никогда не улыбались искренне.
— Извините, Аделаида Степановна. Вадим уже встал?
— Вадим готовит кофе, — величественно провозгласила свекровь, усаживаясь во главе стола. — Сегодня у него важная сделка. Надеюсь, ты не будешь отвлекать его своими глупостями о «нехватке творческого пространства»?
Катя промолчала. В этом доме спорить было бесполезно — её голос всегда тонул в авторитете матери и сына.
В кухне зашумела кофемашина. Через минуту вошёл Вадим. Высокий, подтянутый, в безупречно отглаженной белой рубашке — он выглядел как мужчина с обложки журнала о «тихой роскоши». Но Катя знала: за этим фасадом скрывается холодный расчет и бесконечное раздражение. Последние полгода он почти не смотрел ей в глаза, а их общая спальня превратилась в комнату переговоров, где обсуждались только счета и светские рауты.
— Доброе утро, — коротко бросил он, не глядя на жену.
На подносе дымились две чашки. Катя знала, что её кофе всегда чуть слабее, с каплей молока. Свекровь же пила чёрный, как смоль, без сахара.
— Я решил сегодня поэкспериментировать, — сказал Вадим, ставя чашки на стол. — Нашёл в лавке особый сорт. Говорят, бодрит лучше любого энергетика.
Он поставил чашку с молоком перед Катей, а чёрный кофе — перед матерью.
Катя поднесла чашку к лицу. Странно. Вместо привычного аромата арабики в нос ударил резкий, приторно-сладкий и одновременно тревожный запах.
Горький миндаль.
Этот запах был настолько сильным, что у Кати на мгновение закружилась голова. В памяти всплыли уроки химии и старые детективные романы, которые она тайком читала в мастерской.
— Вадим, — тихо сказала она. — Тут слишком много ароматизатора. Ты же знаешь, я не люблю миндаль.
— Не капризничай, — отрезал он, даже не подняв головы от телефона. — Это дорогой сорт. Пей.
Аделаида Степановна, напротив, с удовольствием втянула носом пар.
— О, миндаль! Мой любимый аромат. Вадим, ты помнишь, как твой отец привозил мне такой из Марселя?
В этот момент в прихожей зазвонил телефон Вадима — рабочий, который он никогда не оставлял.
— Чёрт, это из офиса. Сейчас вернусь.
Он резко встал и вышел. Свекровь тоже отвлеклась — её любимый кот, сиамский наглец по кличке Цезарь, решил вцепиться в тяжёлую портьеру.
— Ах ты, паршивец! Отойди от шторы!
Она вскочила, чтобы прогнать кота. Катя осталась одна за столом. Рука её непроизвольно дрогнула. Внутри росло странное, почти животное чувство опасности. Взгляд упал на две идентичные чашки. Разница была лишь в капле молока в её порции.
Зачем он так настаивал? Почему его руки дрожали, когда он ставил поднос?
Движимая внезапным импульсом, который она сама не смогла бы объяснить, Катя быстро поменяла чашки местами. Свою, с молоком, она придвинула к месту свекрови, а чёрный кофе матери поставила перед собой. Нет, она просто хотела попробовать «чистый» вкус, убедить себя, что ей просто показалось…
Вадим вернулся в комнату через полминуты. Он выглядел бледнее, чем обычно.
— Всё в порядке, — сказал он, садясь на место и пристально глядя на Катину чашку. — Почему ты не пьешь?
— Уже пью, — Катя сделала вид, что делает глоток из чашки, которая раньше принадлежала свекрови. Кофе был обжигающе горячим и невыносимо горьким.
Аделаида Степановна вернулась за стол, раскрасневшаяся после борьбы с котом.
— Ну, за семейное благополучие, — произнесла она свой привычный сухой тост и сделала два больших, жадных глотка из чашки с молоком. — Ой, Вадим, ты добавил молоко? Я же просила… Впрочем, неважно. Вкус действительно… специфический.
Вадим молчал. Его пальцы так сильно сжали край стола, что побелели костяшки. Он не сводил глаз с Кати.
— Катя, допивай всё, — приказал он. — До последней капли. Нам пора выходить, я подвезу тебя до галереи.
— Мне что-то нехорошо, — соврала Катя, прижимая ладонь к груди. — Наверное, давление. Я, пожалуй, останусь дома.
— Нет, ты поедешь со мной, — в его голосе прорезались стальные нотки.
Прошло ровно двадцать минут. Вадим уже стоял в дверях, нетерпеливо поправляя галстук. Катя медлила в столовой, делая вид, что ищет ключи.
И тут тишину квартиры разорвал странный звук.
Аделаида Степановна, которая только что собиралась встать, чтобы распорядиться насчёт обеда, вдруг неловко осела обратно в кресло. Её рука, украшенная массивным перстнем, судорожно схватилась за край скатерти, сминая дорогую ткань.
— Вадим… — прохрипела она. — Воздуха… мне…
Её лицо из фарфорово-бледного внезапно стало землисто-серым. Глаза расширились, в них отразился не просто испуг, а первобытный ужас.
— Мама? — Вадим обернулся.
Катя замерла, похолодев. Она смотрела, как свекровь пытается что-то сказать, но из её рта вырывался лишь клокочущий звук. Старая женщина повалилась набок, увлекая за собой чашку. Остатки кофе с запахом горького миндаля медленно растекались по белоснежной скатерти темным, зловещим пятном.
Вадим не бросился к матери. Он стоял на пороге и смотрел на жену. И в этом взгляде Катя прочитала то, от чего её сердце окончательно превратилось в кусок льда.
В его глазах не было сочувствия. Там было недоумение. Потому что сейчас на полу должна была лежать она.
Секунды растягивались, превращаясь в вязкую, липкую патоку. В столовой воцарилась такая тишина, что было слышно, как на кухне мерно капает неисправный кран — кап, кап, кап — словно отсчитывая последние мгновения чьей-то жизни.
Аделаида Степановна хрипела. Её пальцы, еще минуту назад властно сжимавшие фарфоровую чашку, теперь судорожно царапали паркет. Она пыталась вдохнуть, но грудная клетка словно окаменела, запертая в невидимых тисках. Катя стояла, приросшая к месту, не в силах пошевелиться. Ужас парализовал её тело, но разум, обострённый до предела, фиксировал каждую деталь.
Она посмотрела на Вадима.
Её муж, её «опора и защита», стоял в дверном проёме, окаменев. На его лице не было ни сыновней боли, ни паники, которую обычно испытывает человек, видя приступ у близкого. На его лице отражалась лихорадочная работа мысли. Он переводил взгляд с бьющейся в конвульсиях матери на Катю, которая стояла совершенно невредимая. В его глазах вспыхнуло осознание. Это было похоже на вспышку магния — ослепительно и страшно.
«Он понял, — пронеслось в голове у Кати. — Он понял, что я поменяла чашки».
— Вадим… скорую… позови скорую! — наконец выдавила она из себя, сорвавшись на крик.
Её голос словно вывел его из оцепенения. Вадим медленно, почти механически, достал из кармана телефон. Но он не стал набирать три цифры. Он просто смотрел на экран, большой палец завис над стеклом.
— Мама… — прошептал он, и в этом шепоте не было любви. Было лишь какое-то странное, извращенное разочарование.
Катя бросилась к свекрови. Она опустилась на колени прямо в лужу разлитого кофе, не заботясь о своем светлом платье. Запах миндаля теперь стоял в воздухе плотным облаком, от него першило в горле.
— Аделаида Степановна! Дышите! Смотрите на меня!
Глаза старухи, обычно холодные и колючие, теперь были полны мольбы. В них застыл вопрос, на который у Кати не было ответа. Свекровь схватила Катю за запястье с неожиданной, предсмертной силой. Хватка была такой крепкой, что кости хрустнули. И в этот миг Аделаида Степановна в последний раз дернулась и обмякла.
Рука Кати соскользнула с её шеи. Пульса не было.
— Она… она не дышит, — Катя подняла голову на мужа.
Вадим всё ещё стоял у двери. Теперь его лицо приняло маску глубокой скорби, которую он словно надел по щелчку выключателя. Он наконец нажал на экран телефона.
— Алло? Скорая? Моей матери плохо. Сердечный приступ. Срочно. Пречистенка, дом двенадцать.
Он положил трубку и сделал шаг в комнату. Катя невольно отшатнулась, вжимаясь спиной в массивный дубовый стол.
— Катя, — его голос был тихим и ровным, от чего по её спине пробежал мороз. — Ты зачем это сделала?
— Что я сделала, Вадим? — она старалась, чтобы её голос не дрожал, хотя внутри всё вибрировало от ужаса.
— Ты поменяла чашки. Я видел.
Он подошел ближе. Катя почувствовала запах его дорогого парфюма, который теперь смешивался с удушливым миндалем. Этот контраст был тошнотворным.
— Я просто… мне показалось, что мой кофе слишком сладкий, — соврала она, чувствуя, как загнанное сердце бьется о ребра. — Я предложила маме попробовать, она сама взяла…
— Не лги мне! — Вадим вдруг сорвался на крик и ударил ладонью по столу так, что зазвенели оставшиеся приборы. — Ты всегда была слишком умной, Катенька. Слишком наблюдательной. Ты ведь догадалась, да?
Катя молчала. Отрицать очевидное было бессмысленно. В этой комнате, рядом с телом женщины, которая её ненавидела, она вдруг поняла: её жизнь, какой она была раньше, закончилась. Тот Вадим, которого она любила — или думала, что любит — никогда не существовал. Перед ней стоял убийца. Неудачливый убийца, который случайно отправил на тот свет единственного человека, которого он, казалось, ценил.
— Зачем, Вадим? — прошептала она. — За что? Я ведь всё для тебя делала. Я отказалась от выставок, от друзей, я жила в этом склепе ради тебя!
Вадим криво усмехнулся. В этой усмешке было столько презрения, что Кате стало физически больно.
— Ради меня? Ты жила здесь, потому что тебе было удобно. Ты — балласт, Катя. Ты нищая художница, которую я подобрал из жалости. А теперь ты стала обузой. У меня контракт в Сингапуре, новая жизнь, женщина, которая… которая соответствует моему статусу. А развод? Ты бы выпотрошила меня. Мои счета, эта квартира — Аделаида никогда бы не позволила мне просто уйти. Она бы встала на твою сторону, только чтобы удержать контроль над капиталом.
— И ты решил нас обеих… — Катя запнулась.
— Я решил только тебя, — он сделал еще шаг, загоняя её в угол между столом и окном. — Мама должна была остаться. Она была моим алиби. Но ты… ты всегда всё портишь. Даже свою собственную смерть.
Катя оглянулась. На столе лежал тяжелый серебряный нож для бумаги, принадлежавший еще деду Вадима. Её пальцы коснулись прохладного металла.
— Вадим, скорая будет здесь через десять минут, — быстро заговорила она, пытаясь выиграть время. — Что ты им скажешь? Что твоя мать выпила кофе, приготовленный тобой? Полиция сделает экспертизу. Они найдут яд.
Вадим остановился. Его глаза лихорадочно бегали. Он явно не продумал этот сценарий. Его план был прост: Катя выпивает кофе, падает замертво, он вызывает врачей, списывая всё на внезапную остановку сердца или скрытую патологию. С его связями и деньгами матери вскрытие можно было бы «ускорить» или вовсе избежать. Но теперь жертвой стала сама Аделаида Степановна — влиятельная женщина с кучей врагов и еще большим количеством высокопоставленных друзей. Её смерть будут расследовать с особым пристрастием.
— Экспертиза… — пробормотал он. — Да. Ты права.
Он вдруг посмотрел на неё с какой-то пугающей нежностью.
— Значит, нам нужно изменить сценарий, дорогая. Мама умерла от сердца. А ты… ты была так убита горем, что не выдержала.
Он рванулся к ней, протягивая руки к её шее. Катя вскрикнула и, не помня себя от ужаса, взмахнула рукой, в которой был зажат нож для бумаги.
Острое серебро полоснуло его по щеке. Вадим отпрянул, прижав руку к лицу. Из-под его пальцев потекла густая, темная кровь, пачкая белоснежную рубашку.
— Сука! — взревел он.
В этот момент внизу, у подъезда, взвыла сирена скорой помощи. Сине-красные блики заплясали на стенах столовой, освещая бледное тело Аделаиды Степановны и двоих людей, застывших в смертельном противостоянии.
— Слышишь? — Катя тяжело дышала, выставив нож перед собой. — Они здесь. Иди, открывай, Вадим. Иди и объясни им, почему твоя мать мертва, а у тебя лицо в крови.
Вадим тяжело дышал, его глаза наполнились яростью, смешанной с животным страхом. Он понимал, что ситуация выходит из-под контроля. Если он сейчас убьет её, это будет двойное убийство, которое не скрыть. Если отпустит — она всё расскажет.
— Ты ничего не докажешь, — прошипел он, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Кофе варил не я. Кофемашину включала ты. Все отпечатки — твои. Я просто зашел в комнату и увидел вас.
Он быстро схватил чашку, из которой пила мать, и выплеснул остатки жидкости в кадку с огромным фикусом. Затем бросил чашку на пол, и она разлетелась на сотни мелких осколков.
— Вот и всё, Катенька. Твоё слово против моего. Как думаешь, кому поверит следствие? Успешному бизнесмену, оплакивающему мать, или неуравновешенной жене, которая ревновала мужа к каждому столбу и ненавидела свекровь?
В дверь настойчиво позвонили. Раз, другой. Затем послышались тяжелые удары — врачи и, возможно, полиция, вызванная по протоколу.
Катя почувствовала, как почва уходит у неё из-под ног. Он был прав. В этом мире, где всё покупалось и продавалось, её правда весила меньше, чем пустая кофейная чашка. Она посмотрела на свои руки — они были в пятнах кофе и крови. Она выглядела как преступница.
Но тут её взгляд упал на маленькую деталь, которую Вадим в своей спешке не заметил.
На груди Аделаиды Степановны, в складках её бархатного халата, лежал крошечный цифровой диктофон. Свекровь всегда была параноиком. Она записывала все разговоры в доме, надеясь поймать невестку на слове или контролировать дела сына. Маленький красный огонек на торце устройства едва заметно мерцал.
Оно записывало всё. От того момента, как Вадим принес кофе, до его признания в попытке убийства.
Катя сделала глубокий вдох. Страх внезапно сменился холодной, кристально чистой решимостью.
— Открывай дверь, Вадим, — сказала она, опуская нож. — Посмотрим, чья сказка окажется убедительнее.
Вадим бросил на неё последний, полный ненависти взгляд и направился в прихожую.
Катя быстро, стараясь не шуметь, опустилась к телу свекрови. Её пальцы коснулись холодного пластика диктофона. Она успела спрятать его в глубокий карман своего платья за секунду до того, как в столовую ворвались люди в белых халатах.
Прошло два часа. Квартира на Пречистенке наполнилась людьми. Следователи, эксперты, санитары. Тело Аделаиды Степановны накрыли черным полиэтиленом.
Катя сидела в углу на жестком стуле. Ей дали стакан воды, который она сжимала так сильно, что пальцы онемели. Вадим сидел напротив, в другом конце комнаты. Его щека была заклеена пластырем. Он изображал полное сокрушение: сидел, обхватив голову руками, изредка всхлипывая. К нему подошел следователь — пожилой мужчина с усталыми глазами по фамилии Громов.
— Вадим Игоревич, я понимаю ваше состояние, но нам нужно уточнить детали. Вы сказали, что у вашей матери были проблемы с сердцем?
— Да… — голос Вадима дрогнул. — Она давно жаловалась. А сегодня… этот кофе. Катерина его приготовила, хотела порадовать маму…
Он поднял глаза на Катю. В этом взгляде был приговор.
Следователь повернулся к Кате.
— Екатерина Андреевна? Это вы готовили кофе?
Катя почувствовала, как в кармане греет кожу маленький диктофон. Она посмотрела на Вадима, который уже праздновал победу в своей душе. Затем на следователя.
— Нет, — четко произнесла она. — Кофе готовил мой муж. И я думаю, вам стоит послушать одну запись.
В комнате внезапно стало очень тихо. Вадим медленно начал подниматься со стула, и его лицо стало приобретать тот же землистый оттенок, что был у его матери перед смертью.
— Какая еще запись, дорогая? — его голос сорвался на фальцет. — Ты в шоке, ты не понимаешь, что говоришь…
— О, я всё прекрасно понимаю, Вадим, — Катя достала диктофон и положила его на стол перед следователем. — Аделаида Степановна была очень осторожной женщиной. Она не доверяла никому. Даже собственному сыну.
Громов нахмурился и потянулся к прибору.
— Подождите! — выкрикнул Вадим, делая шаг вперед, но один из оперативников мягко, но решительно придержал его за плечо. — Это частная жизнь! Вы не имеете права!
Следователь проигнорировал его и нажал кнопку «Play».
Сначала послышалось шипение, затем — звон посуды.
«Я решил сегодня поэкспериментировать… Нашёл в лавке особый сорт. Говорят, бодрит лучше любого энергетика».
Голос Вадима из динамика звучал жутко, как из могилы. Катя закрыла глаза, снова переживая этот кошмар. Запись продолжалась: звуки борьбы с котом, тишина, когда Катя меняла чашки, возвращение Вадима.
И, наконец, самое страшное. Признание.
«Я решил только тебя… Ты — балласт, Катя…»
Когда запись закончилась, в столовой было слышно только тяжелое дыхание Вадима. Громов медленно поднял взгляд на бизнесмена.
— Вадим Игоревич, — тихо сказал следователь. — Кажется, нам придется проехать в отделение. И не для дачи показаний по поводу сердечного приступа.
Вадим рухнул на стул. Вся его спесь, вся его лощеная уверенность испарились, оставив лишь жалкую оболочку.
Катя встала. Она больше не чувствовала себя тенью в этой квартире. Она подошла к окну. Февральский снег всё так же летел на Пречистенку, но теперь он казался не серым, а чистым.
Она знала, что впереди долгие суды, допросы и косые взгляды. Она знала, что осталась одна. Но впервые за десять лет она чувствовала, что может дышать.
Она посмотрела на свои руки. Они всё еще дрожали. Но на ладони, там, где раньше было обручальное кольцо, теперь остался лишь бледный след. Она сняла его и положила на край стола, рядом с разбитой чашкой.
— Глава третья начнется завтра, — прошептала она самой себе. — И в этой главе я буду рисовать.
Следственный изолятор «Матросская тишина» пах хлоркой, казённым супом и безнадёжностью. Катя сидела за мутным стеклом переговорной, глядя на человека, который ещё две недели назад был её мужем. Вадим осунулся. Его идеальная стрижка превратилась в неаккуратные вихры, а на месте пореза, нанесённого серебряным ножом, багровел некрасивый шрам. Он больше не походил на принца из светской хроники. Теперь он был похож на загнанного зверя, который всё ещё пытается укусить прутья клетки.
— Ты ведь понимаешь, что уничтожила себя? — прошипел он в трубку телефона. — Мои адвокаты поднимут всю твою подноготную. Они докажут, что ты довела мать до приступа, что ты подстроила эту запись. Ты останешься ни с чем. Квартира, счета, коллекция — всё под арестом. Ты сдохнешь в нищете, Катя.
Катя слушала его голос, и он казался ей далёким радиошумом. Она смотрела на его шевелящиеся губы и удивлялась: как она могла делить с ним постель? Как могла ждать его по вечерам, кусая губы от волнения?
— Вадим, — тихо прервала она его поток угроз. — Экспертиза нашла следы амигдалина в кофемашине и в твоём тайнике в гараже. Ты ведь всегда был склонен к театральным жестам. Купил чистый порошок через даркнет, думал, что ты умнее всех. Но ты забыл одну вещь: Аделаида Степановна не просто записывала разговоры. Она вела дневник.
Вадим замер. Его глаза расширились.
— В её сейфе, код от которого она хранила в медальоне, лежат документы, — продолжала Катя, чувствуя странное удовлетворение. — Она знала о твоих махинациях с офшорами. Она знала, что ты банкрот и планировал запустить руку в её наследство раньше срока. Она не доверяла мне, это правда. Но тебя она боялась.
— Лжёшь! — выкрикнул он, ударив кулаком по стеклу. Охранник у двери предостерегающе кашлянул.
— Я пришла не злорадствовать, — Катя поднялась, поправляя простой серый шарф. — Я пришла сказать, что подала на развод. И я отказываюсь от любых претензий на имущество Аделаиды Степановны. Пусть всё уйдёт государству или дальним родственникам, мне плевать. Я забираю только свои мольберты и кота. Прощай, Вадим.
Она вышла из здания тюрьмы в холодный мартовский полдень. Воздух был резким, колючим, но удивительно вкусным. Впервые за долгое время она не чувствовала на плечах тяжести чужих ожиданий.
Прошло четыре месяца.
Маленькая мансарда на окраине города, которую Катя сняла на последние деньги, проданные из личных украшений, была залита предзакатным солнцем. Здесь не было антикварной мебели, лепнины и тяжёлых портьер. Вместо них — голые кирпичные стены, запах льняного масла, скипидара и свежесваренного кофе. Настоящего кофе, без посторонних примесей.
Цезарь, сиамский кот, некогда бывший грозой Пречистенки, теперь мирно спал на подоконнике, жмурясь на пылинки, танцующие в лучах света. Он, кажется, тоже оценил свободу от бархатных халатов и криков Аделаиды.
Катя стояла перед огромным холстом. Она работала над этой серией уже три месяца. Она назвала её «Горький миндаль». Это не были реалистичные портреты или пейзажи. Это была экспрессия чувств: всполохи тёмно-коричневого, ядовито-зелёного и ослепительно белого. На центральной картине была изображена женщина, выходящая из кокона, который состоял из разбитых кофейных чашек.
В дверь постучали. Это был не настойчивый звонок коллекторов или следователей, а мягкий, деликатный стук.
На пороге стоял мужчина в помятом пиджаке — Марк, галерист, с которым Катя когда-то сотрудничала в своей «прошлой жизни», до замужества.
— Катерина, я еле тебя нашёл, — он прошёл внутрь, оглядываясь. — Боже, какой свет! И какой… запах. Настоящая мастерская.
Он подошёл к холсту и замолчал. Марк был человеком циничным, видевшим тысячи работ, но сейчас он просто стоял, засунув руки в карманы, и его кадык нервно дёрнулся.
— Это… это мощно, Катя. Я слышал о скандале. Газеты до сих пор смакуют детали суда над твоим… бывшим. Но я не ожидал, что ты сублимируешь этот кошмар в такое.
— Это не кошмар, Марк, — Катя вытирала руки испачканной тряпкой. — Это освобождение.
— Я хочу выставить эту серию, — решительно сказал он. — Не из-за хайпа, хотя он поможет продажам. А потому что в этом есть правда. Настоящая, неприкрытая женская правда о том, как нас пытаются отравить — физически или морально — те, кто клялся в любви.
— Я согласна. Но при одном условии.
— Каком?
— Никаких упоминаний фамилии моего мужа. Я — Катя Левина. Под своей девичьей фамилией я начинала, под ней и продолжу.
Вечер открытия выставки в галерее на Винзаводе был шумным. Собрался весь светский бомонд: те самые люди, которые ещё недавно шептались за спиной Кати, называя её «тихой мышкой при богатом муже». Теперь они смотрели на неё с опаской и восхищением.
Катя была в простом чёрном платье с открытыми плечами. Никаких бриллиантов, только тонкая серебряная цепочка. Она стояла у главной картины серии.
К ней подошёл Громов — тот самый следователь. Он был в штатском и выглядел гораздо моложе без своего форменного кителя.
— Поздравляю с успехом, Екатерина Андреевна, — он протянул ей скромный букет белых тюльпанов. — Я не большой ценитель искусства, но ваши картины… они заставляют сердце биться чаще.
— Спасибо, Андрей Петрович. Как дела по делу?
— Вадиму дали двенадцать лет. Адвокаты пытались апеллировать к «состоянию аффекта», но дневники Аделаиды Степановны и ваша запись не оставили им шансов. Он поедет в колонию строгого режима. Там кофе подают редко.
Катя грустно улыбнулась.
— Знаете, я долго думала… А что, если бы я не поменяла чашки? Если бы я просто выпила его?
Громов посмотрел ей прямо в глаза.
— Тогда бы мы сейчас здесь не стояли. Но вы поменяли их не из вредности, Катя. Вы подсознательно почувствовали ложь. Женская интуиция — это не сказки. Это механизм выживания.
Он вежливо кивнул и затерялся в толпе. Катя осталась одна перед своей картиной.
В какой-то момент к ней подошла молодая женщина. Она выглядела испуганной, её глаза были красными от слёз, а рука судорожно сжимала телефон.
— Простите… — прошептала она. — Я видела ваше интервью. Вы сказали, что запах миндаля — это был знак. Мой муж… он тоже начал вести себя странно. Постоянно приносит мне какие-то таблетки, говорит, что это «витамины для настроения». Но мне после них только хуже.
Катя посмотрела на незнакомку. Она увидела в ней себя — ту, прежнюю, запертую в золотой клетке на Пречистенке. Она взяла женщину за руку. Её ладонь была холодной, как лед.
— Как вас зовут? — мягко спросила Катя.
— Лена.
— Послушайте меня внимательно, Лена. Идите в туалет, промойте лицо. А потом мы сядем в углу, где потише, и вы мне всё расскажете. Мы что-нибудь придумаем.
В этот вечер Катя поняла: её история не закончилась на приговоре Вадиму. Она только началась. Она больше не была жертвой и даже не просто художницей. Она стала той, кто выжил и кто может помочь выжить другим.
Она посмотрела на бокал вина в своей руке. Он искрился в свете софитов. Катя сделала глоток. Вкуса миндаля не было. Была лишь терпкость свободы и бесконечное, как весеннее небо, завтра.
За окном галереи шумела Москва. Город жил своей жизнью, тысячи людей пили кофе в кофейнях, влюблялись, ссорились и строили планы. А где-то в тишине пустой квартиры на Пречистенке, опечатанной полицией, на белой скатерти всё ещё засыхало тёмное пятно, напоминающее о том, как легко превратить любовь в яд.
Но Катя туда больше не вернётся. У неё впереди был чистый холст, целая палитра красок и жизнь, которую она теперь писала сама.
