— Ты что, совсем потеряла стыд и страх? — голос Ольги Петровны резанул так, будто она не в дверь позвонила, а врезалась в квартиру локтем. — Ключи мне отдай. Сейчас. И не делай вид, что ты тут хозяйка.
Карина стояла босиком на холодном кафеле прихожей, в футболке мужа и с мокрыми после душа волосами. На часах было восемь сорок. У нормальных людей в это время либо кофе, либо пробки, либо нежная переписка «доброе утро». У Карины — свекровь с лицом начальницы ЖЭКа, которая поймала жильца на самовольной перепланировке.
— Ольга Петровна, — спокойно сказала Карина, нащупывая в голове кнопку «не сорваться», — какие ключи?
— От квартиры. — Свекровь выпрямилась ещё больше, хотя казалось — куда. — От той, что «у вас там сдаётся». Я всё знаю. И у меня терпение не резиновое.
Карина медленно выдохнула. Она даже не успела толком проснуться, а её уже поставили в позу «оправдывайся, девочка».
— Давайте так, — сказала Карина, делая шаг в сторону, чтобы не пускать свекровь дальше. — Вы сейчас снимаете каблуки с моей нервной системы, а потом объясняете, что именно вы “всё знаете”. И почему вы вообще в восемь сорок утра тут, как налоговая.
— Потому что вы людей обманываете! — Ольга Петровна ткнула пальцем куда-то в сторону кухни, будто там прятались свидетели. — Потому что у вас жильцы, а вы обещали… Ты обещала… Гриша обещал!
Вот это «Гриша обещал» прозвучало так буднично, что Карина на секунду перестала слышать собственное сердце. Как будто речь не о квартире, а о том, кто вынесет мусор.
— Кто обещал? — переспросила она.
— Гриша. Мой сын. — Свекровь победно подняла подбородок. — Сказал: «Мам, не переживай, решим вопрос, Вовочке будет где жить». Это ещё в ноябре было. Я, между прочим, записала. А то потом всё — «я не говорил», «ты не так поняла».
Карина улыбнулась. Тонко. Это была такая улыбка, которая должна предупреждать людей: сейчас будет больно, но по делу.
— А вы, значит, пришли ко мне выбивать ключи, потому что… записали.
— Потому что ты крутишься как уж на сковородке, — свекровь с удовольствием произнесла «ты», будто наконец разрешили. — И строишь из себя порядочную. А на деле — держишь чужое добро мёртвым грузом. У тебя две квартиры, у тебя деньги, у тебя работа эта… на компьютере. А у родни — пусто.
Карина прислонилась плечом к стене. Внутри у неё, как всегда в таких разговорах, включилась не злость даже — привычная усталость, которая пахнет несваренным кофе и вечной фразой «ну мы же семья».
— Ольга Петровна, — сказала она, — перестаньте говорить “у тебя”. У меня не из воздуха. И не из вашего кармана. А «родня» — это не универсальная отмычка от чужих дверей.
Свекровь хмыкнула.
— Поговорим по-хорошему или как?
— По-хорошему. Только не здесь, — Карина кивнула на площадку. — Вы сейчас выходите. Мы с вами созваниваемся вечером. И разговариваем при Грише. Потому что если вы пришли сюда «как», то я могу ответить вам «как». И нам обеим не понравится.
Ольга Петровна замерла. Взгляд метнулся по прихожей — на зеркало, на полку с ключами, на Каринины тапки, на её мокрые волосы. Как будто свекровь пыталась понять: перед ней ещё та самая тихая девочка, которая «переведёт и промолчит», или уже другая.
— Хорошо, — произнесла она наконец, чеканя. — Вечером. Но учти, Карина: я не отступлю. И Вовочка не будет жить по чужим углам, пока ты тут царствуешь.
— До вечера, — сказала Карина и аккуратно закрыла дверь.
Щёлкнул замок. На секунду в квартире стало слишком тихо — даже холодильник, кажется, замолчал из уважения к скандалу.
Карина прислонилась лбом к двери и прошептала:
— Ну здравствуй, ноябрь.
Гриша позвонил в десять тридцать, как будто в мире всё нормально, как будто утро началось с кофе и планёрки, а не с штурма.
— Ты как? — спросил он мягко. — Всё хорошо?
Карина посмотрела на телефон так, словно он был сговорчивым предметом мебели, который может выдать правду, если его правильно наклонить.
— Твоя мама была у нас.
Пауза.
— Что? — Гриша кашлянул. — Зачем?
— За ключами, Гриша. — Карина старалась говорить ровно, но в голосе уже звенело. — Сказала, что ты ей обещал квартиру для Вовы. В ноябре. Я что-то пропустила? У нас было семейное собрание без меня?
Снова пауза. На фоне слышались офисные звуки: кто-то печатал, кто-то говорил «скиньте в чат», кто-то жил своей жизнью.
— Я… — начал Гриша и тут же споткнулся. — Карин, это не так… то есть… мама всё преувеличивает.
— Прекрасно. — Карина усмехнулась. — Она не просто преувеличивает, она записывает. У неё, оказывается, есть аудиоколлекция «как мой сын обещает и потом делает вид, что не обещал».
— Я не обещал ключи, — быстро сказал Гриша. — Я сказал: «посмотрим». Понимаешь? «Посмотрим» — это не «держи». Мама вообще…
— Гриша, — перебила Карина, — твоя мама уже решила, что «посмотрим» — это «сегодня». И пришла ко мне. В восемь сорок. В каблуках. С боевым лицом. И знаешь что? Я бы даже пережила её визит, если бы не одно маленькое обстоятельство: она сказала, что у тебя есть план.
— Да нет никакого плана.
Карина молчала. И в этом молчании было всё: и «не ври», и «я тебя знаю», и «давай только без твоего “я не хотел”».
— Вечером поговорим, — тихо сказал Гриша. Уже не уверенно, а как человек, который нашёл в кармане чужой чек.
— Обязательно, — ответила Карина и отключилась.
Она прошла на кухню, налила себе воды, поставила стакан и вдруг поняла: руки дрожат. Не от страха — от злости. Злость была такая, что хотелось открыть окно и крикнуть во двор: «Люди, а кто-нибудь может объяснить, почему чужие обещания всегда оплачиваются моими нервами?»
Вода была холодная. В голове — горячо.
Карина не любила вспоминать про «наследство», потому что это слово всегда звучало так, будто ей выдали приз за участие. Но реальность была проще и грубее: родители были людьми практичными, с привычкой всё оформлять правильно. Ей досталась квартира, которую потом сдали — без романтики, без глянца, просто потому что ипотека сама себя не оплатит, а цены на жизнь не спрашивают «а ты готова?».
Карина работала дизайнером, делала макеты и брендинг для мелких компаний: цветочные, доставка еды, какие-то курсы «стань успешным». Она знала цену словам — особенно пустым. А свекровь, Ольга Петровна, была учительницей «со стажем». Стаж у неё был такой, что иногда казалось — она в принципе говорит только с интонацией дневника: «садись, два, но я тебя люблю, поэтому будет публичный разбор».
Первые месяцы после свадьбы всё было даже терпимо. Свекровь осторожно щупала Карину, как мебель в магазине: «удобная? не скрипит? сколько прослужит?». Карина улыбалась, приносила в гости салаты, слушала рассказы про «наш род», пыталась не замечать, как Ольга Петровна смотрит на их квартиру — не как на дом сына, а как на склад чужого имущества.
Потом начались звонки. Не просьбы — вызовы.
— Каринушка, ты там? — ласково, почти по-доброму. — Тут такая ситуация… мне срочно надо оплатить… ну, сами понимаете…
«Сами понимаете» означало: «я не буду объяснять, но вы будете виноваты, если не дадите». И Карина давала. Иногда — потому что жалко. Иногда — потому что проще. Иногда — потому что рядом стоял Гриша с глазами человека, который любит маму и боится любого слова «нет».
Карина долго думала, что у них с Гришей общий язык. Он был мягкий, тёплый, без этой семейной прокурорской нотки. Он умел шутить, умел слушать, умел не делать из быта войну. И только одна тема превращала его в ребёнка: мама.
С мамой он становился осторожным, как будто вокруг минное поле, а у него в руках чай и обещание «я всё решу».
Вечером Гриша пришёл домой поздно. Снял куртку, аккуратно повесил, как всегда. Умылся. Долго мыл руки — будто мог смыть разговоры, которые ещё не начались.
— Она приходила, — сказал он наконец.
— В курсе, — Карина сидела на диване, поджав ноги. — Я с ней познакомилась заново. С утра.
Гриша сел напротив. Лицо у него было усталое — не от работы, а от того, что дома его ждёт не ужин, а суд.
— Карин, я правда… я сказал «посмотрим». Я хотел, чтобы мама успокоилась. Вова вот-вот вернётся, ей страшно. Она всё драматизирует.
— А мне не страшно? — Карина подняла брови. — Мне не страшно, что чужие люди распоряжаются моими квартирами? Или что твоя мама уже считает себя начальником нашего бюджета?
Гриша вздохнул.
— Она не начальник…
— Она пришла за ключами, Гриша. Это уже не «мама волнуется». Это мама действует.
Гриша помолчал. Потом сказал тихо:
— Я ей говорил, что там жильцы. Что нельзя просто так.
— И?
— Она сказала, что жильцы — не родственники.
— А мы, значит, родственники. Бесплатный сервис.
Гриша потёр лоб. Карина видела: он не злится на неё. Он злится на ситуацию и на свою невозможность сказать «нет» так, чтобы мир не рухнул.
— Ты знаешь, что Вове сейчас тяжело, — произнёс он наконец.
Карина медленно посмотрела на мужа.
— Стоп. — Она подняла ладонь. — Только не начинай. «Тяжело» — это когда ты работаешь на двух работах и снимаешь комнату у женщины, которая считает, что все мужчины — бестолочи. «Тяжело» — это когда ты в двадцать семь приходишь домой и понимаешь, что у тебя нет ни денег, ни плана. А Вова… — Карина усмехнулась. — Вова, насколько я знаю, год писал мне “привет, красавица” в соцсетях, пока мы с тобой уже были женаты. Ему тяжело? Серьёзно?
Гриша вздрогнул.
— Он… что?
Карина достала телефон, открыла переписку и молча протянула. Там были короткие сообщения, вальяжные, с этой мерзкой уверенностью, что мир — общий подъезд, и можно заходить без стука. Карина не отвечала. Но ей было противно. И она не хотела раздувать — потому что «семья».
Гриша пролистал, лицо у него стало серым.
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что я не хотела устраивать скандал. — Карина сказала это спокойно, и от спокойствия стало ещё жёстче. — Я думала, ты сам разберёшься со своей роднёй. А теперь выясняется, что ты с ними ещё и планы строишь.
— Карин, я не строил планы. — Гриша поднял глаза. — Я просто… я хотел, чтобы всем было нормально.
— Всем? — Карина наклонилась вперёд. — Или им?
Тишина стала густой. В ней слышалось, как на кухне капает вода из крана — кап-кап, как нервный счётчик.
— Хорошо, — сказал Гриша. — Давай так. Я поговорю с мамой. Чётко. Без «посмотрим». Скажу: нет. И всё.
— Отлично. — Карина кивнула. — А ещё ты объяснишь мне, почему она уверена, что ключи у тебя.
Гриша моргнул.
— Какие ключи?
— Она сказала: «ключи мне отдай». Значит, она думала, что они есть у меня. Или у тебя. — Карина не улыбалась. — Гриша, ключи от той квартиры где?
Гриша отвёл взгляд.
Вот этот маленький жест, этот миллиметр в сторону, Карина увидела сразу. И в груди у неё что-то щёлкнуло — как замок, который закрывается изнутри.
— Гриша?
— Они… у меня, — выдохнул он.
Карина не закричала. Она вообще ничего не сказала первые пару секунд. Потом встала, прошла к прихожей, открыла ящик, где лежали их ключи, документы, чеки, и очень аккуратно, как хирург, достала связку.
Связка была тяжёлая. На ней висел брелок от старой поездки, какой-то смешной магнитик. И среди этих ключей — были те самые. От второй квартиры.
— Ты их брал? — спросила Карина, держа связку на ладони.
Гриша выглядел так, будто сейчас скажет «я случайно», но понимал, что это не прокатит.
— Я… да. Я думал… — Он запнулся. — Мама попросила на всякий случай. «Если вдруг жильцы съедут, чтобы не бегать». Я не хотел… Карин, я правда…
— Ты дал ей надежду. — Карина смотрела на ключи, как на доказательство. — Ты сделал это за моей спиной.
— Я не отдавал ей! — быстро сказал Гриша. — Я просто держал.
— «Просто держал». — Карина засмеялась коротко, сухо. — Гриша, ты сейчас звучишь как человек, который «просто переписывался». Только ключами.
На следующий день Ольга Петровна позвонила сама. Без приветствий.
— Ну что, поговорили? — спросила она.
Карина включила громкую связь и поставила телефон на стол. Ей хотелось, чтобы слова свекрови звучали в воздухе кухни — чтобы потом не казалось, что она всё придумала.
Гриша сидел рядом. Руки в замке. Вид у него был такой, будто он сейчас сдаёт экзамен по собственному взрослению.
— Мы поговорили, — ответила Карина. — И я хочу сразу: никаких квартир для Вовы не будет. У нас там договор. Люди платят. Мы не будем никого выгонять.
— Ага, — протянула Ольга Петровна. — Значит, чужие важнее родни.
— Нет, — вмешался Гриша. Голос у него дрогнул, но он продолжил. — Мама, это не так. Просто… это наша квартира. И решения принимаем мы. Вместе.
— Вместе? — свекровь фыркнула. — Тебя, Гриша, я знаю. Это она тебе мозги промыла. Ты был нормальный парень.
Карина закрыла глаза на секунду. Прекрасно. Началось «до неё ты был человек, после неё — марионетка».
— Мам, перестань, — сказал Гриша. — Это не про мозги. Это про уважение. Ты не можешь приходить к нам и требовать.
— Я требую? — Ольга Петровна подняла голос. — Да я прошу! Я прошу по-человечески! У тебя брат возвращается, ему надо начать жизнь! А она сидит на своих деньгах и строит из себя принцессу.
— Ольга Петровна, — Карина наклонилась к телефону, — вы просите так, как будто у вас в руках квитанция, а у меня долг. А это не так.
— А что так? — язвительно спросила свекровь. — Тебе всё досталось. Не работала — получила. А теперь ещё и учишь нас жить.
— Я работаю, — спокойно ответила Карина. — И я никого не учу. Я просто не позволю использовать себя.
— Использовать? — свекровь почти взвизгнула. — Да кто тебя использует! Мы семья!
— Семья — это когда ты уважаешь чужие “нет”, — сказал Гриша неожиданно твёрдо. — Мама, слушай. Вова может пожить у тебя. Может снять жильё. Я помогу ему с работой. Но квартиры не будет. И машину мы не покупаем. Это всё.
С того конца повисла пауза. Потом голос свекрови стал холодным, опасно спокойным.
— Значит, так. Я поняла. Ты выбрал. Ладно. Только потом не прибегайте, когда вам понадобится помощь. И не думай, что я забуду, как она со мной разговаривает.
— Я не хочу, чтобы ты забывала, — сказал Гриша. — Я хочу, чтобы ты поняла.
И связь оборвалась. Не по кнопке — сама. Как будто телефон устал.
Карина посмотрела на мужа. Он сидел ровно, но по глазам было видно: ему страшно. Не свекрови. Страшно того, что он только что сделал — впервые стал взрослым не на работе, а дома.
— Молодец, — сказала Карина тихо.
— Мне тошно, — признался Гриша. — Но… правильно.
Карина кивнула. Она знала это чувство: когда правильно — и от этого неприятнее всего.
Вова объявился в пятницу. Карина как раз возвращалась из магазина, тащила пакеты: молоко, крупа, бытовая химия. У подъезда стоял незнакомый парень в спортивной куртке и с улыбкой «я тут хозяин». Он курил и смотрел на дом так, будто выбирал, какой этаж ему нравится.
— Карина? — спросил он, не сомневаясь. — Привет.
Карина поставила пакет на землю. Присмотрелась. Лицо знакомое — да, по семейным фото, по редким праздникам. Вова. Свекровин любимец. С вечным выражением «мне должны».
— Привет, Вова, — сказала она.
— Слушай, я не надолго. — Он затушил сигарету о мусорку так, будто это был ритуал. — Я заехал, потому что мать сказала, вы тут что-то… упёрлись.
— Мы не упёрлись, — спокойно ответила Карина. — Мы отказали.
Вова рассмеялся.
— Да ладно. Чего вы такие серьёзные? У вас же лишнее. Мне на первое время. Я же не навсегда. Три месяца — и всё.
— Три месяца — это достаточно, чтобы человек прописался, устроился, привёл друзей и начал говорить «а чего вы нервничаете?». — Карина подняла пакет. — Не надо, Вова.
— Ты прям как мама, — Вова ухмыльнулся. — Только без педагогики. Слушай, Карин, давай без обид. Я понимаю: ты тут королева. Но Гришка мой брат. Кровь. И если ты сейчас выкручиваешь ему руки, то ты…
— Остановись, — сказала Карина. Голос у неё стал жёстким. — Ты пришёл ко мне читать лекции? В подъезде?
Вова поднял руки.
— Да ладно, не заводись. Я вообще по-хорошему. Просто… у меня уже люди на районе спрашивают, где жить буду. А я что, скажу: «да, брат богатый, но жена сказала “нельзя”»?
Карина посмотрела на него, и ей стало даже смешно. Вот оно. Не «где жить», а «что скажут люди». Неподъёмный груз мужского достоинства, который почему-то всегда перекладывают на женщин.
— Скажи, что ты взрослый, — ответила она. — И сам решаешь. Это будет свежо.
Вова прищурился. Улыбка стала тоньше.
— Слушай, ты слишком умная. Это тоже раздражает.
— Мне раньше говорили наоборот. — Карина пожала плечами. — Времена меняются.
Вова шагнул ближе.
— А если я скажу, что Гриша мне обещал?
Карина не отступила.
— Скажешь — соврёшь. Он обещал «помочь». И он поможет. Но не моими квартирами.
Вова наклонился и тихо сказал, почти ласково:
— А если я скажу, что у вас всё равно всё через жопу пойдёт? Потому что мама не успокоится. Она умеет.
Карина улыбнулась — на этот раз по-настоящему, но в улыбке было столько сарказма, что он должен был обжечь.
— Я знаю, что она умеет. — Карина наклонилась чуть ближе. — Но ты, Вова, видимо, не знаешь, что умею я.
Она подняла пакеты и пошла к подъезду, не оглядываясь. За спиной он что-то сказал — кажется, «психанула». Карина не стала уточнять. Пусть думает.
Вечером Гриша был необычно тихий. Карина чувствовала: он что-то скрывает. Не в смысле «изменил» — нет, у него на это даже фантазии не хватало. Он скрывал бытовое, семейное, стыдное. То, что мужчины скрывают хуже всего: косяк.
— Что случилось? — спросила Карина за ужином.
Гриша ковырял вилкой салат, как будто там был ответ.
— Мама… — начал он.
Карина подняла ладонь.
— Давай без долгих вступлений. Она опять что-то придумала?
Гриша вздохнул.
— Она ездила в ту квартиру.
Карина замерла.
— К жильцам?
— Ну… да. — Гриша говорил тихо. — Она сказала, что хотела «по-человечески поговорить». Типа предложить им съехать.
Карина медленно поставила вилку.
— И что?
— Они позвонили мне. Сказали, что какая-то женщина пришла, представилась «родственницей хозяев» и сказала, что им надо освобождать, потому что «семейные обстоятельства». Они… они испугались. У них ребёнок. Они спросили, правда ли это.
Карина почувствовала, как внутри поднимается горячее, тяжёлое. Но она не закричала. Она сказала очень спокойно:
— И ты что им сказал?
Гриша поднял на неё глаза.
— Что это неправда. Что договор действует. Что никто их не выселяет. Я извинился.
Карина кивнула.
— Хорошо.
Гриша чуть расслабился, словно ожидал удара и не получил.
— Но есть ещё… — продолжил он.
— Конечно есть, — устало сказала Карина. — У нас же сериал, а не жизнь.
Гриша сглотнул.
— Мама сказала… что если мы не согласимся, она… она пойдёт к нотариусу. — Он торопливо добавил: — Я знаю, что это бред. Но она сказала, что у тебя всё «нечисто оформлено». Что она «разберётся». Что «всё можно оспорить».
Карина рассмеялась. Громко. Не потому что смешно — потому что иначе она бы бросила тарелку.
— Оспорить? — Карина покачала головой. — Ольга Петровна решила сыграть в юриста. Прекрасно.
— Карин, — Гриша потянулся к её руке. — Я не хочу войны.
Карина отдёрнула руку.
— А я не хочу, чтобы в мою жизнь входили в восемь сорок утра с криком «ключи отдавай». — Она наклонилась к нему. — Гриша, ты понимаешь, что это уже не про Вову? Это про власть. Она хочет, чтобы мы жили по её правилам. И чтобы ты всегда выбирал её.
Гриша побледнел.
— Я не выбираю её.
— Тогда докажи. — Карина посмотрела прямо. — Завтра мы едем к жильцам. Мы извиняемся лично. Мы говорим, что никто их не тронет. И мы меняем замок. Потому что ключи… — Карина подняла связку, — это уже не просто железки. Это симптом.
Гриша кивнул. Медленно. Как человек, который наконец понял, что «мама» — не оправдание.
— Хорошо, — сказал он.
Карина вдруг почувствовала странное облегчение. Как будто она долго тащила тяжёлую сумку и наконец поставила её на пол — не навсегда, но хотя бы на минуту.
На следующий день они поехали в ту квартиру. Район был обычный: панельные дома, детские площадки, у подъезда лавочки, где женщины знают новости быстрее интернета.
Жильцы открыли дверь настороженно. Молодая женщина, усталые глаза, ребёнок за спиной. Мужчина выглядывал из комнаты, словно готовился к драке.
— Здравствуйте, — сказала Карина. — Я Карина. Я хозяйка. Это мой муж. Мы пришли извиниться за вчерашнее.
Женщина облегчённо выдохнула.
— Спасибо, что пришли. Мы… мы не поняли. Она говорила так уверенно…
— Уверенность — это её спорт, — сухо сказала Карина. Потом смягчилась: — Простите. Она не имеет права. Ваш договор действует. Никто вас не выселяет.
Мужчина вышел ближе.
— А ключи у неё есть?
Гриша поднял руку.
— Нет. Уже нет. Мы меняем замок.
Они поменяли замок сразу, вызвали мастера. Карина стояла в коридоре, слушала, как щёлкают инструменты, и думала: «Вот так выглядит семейная драма в России — не слёзы, не высокие слова, а замок за две тысячи и стыд в глазах мужа».
Когда вышли на улицу, Карина сказала:
— Теперь твоя мама точно взорвётся.
— Пусть, — ответил Гриша неожиданно твёрдо. — Хватит.
Карина посмотрела на него. Он шёл рядом, напряжённый, но взрослый. И это было почти… красиво. Почти.
Ольга Петровна взорвалась вечером. Она позвонила Грише, но говорила так громко, что Карина слышала каждое слово, даже не подходя.
— Ты меня унизил! — кричала свекровь. — Ты выбрал её! Она тебя вертит! Ты стал чужой! Я для тебя кто?!
Гриша стоял посреди комнаты, телефон у уха, и Карина видела, как у него дрожит челюсть.
— Мам, — сказал он. — Ты для меня мама. Но ты не имеешь права разрушать нашу жизнь.
— Разрушать?! — Ольга Петровна почти захлебнулась. — Да это она разрушает! Она тебя от семьи оторвала! Ты что, не понимаешь, что она просто держится за свои деньги?!
Карина подошла, взяла телефон у Гриши и спокойно сказала в трубку:
— Ольга Петровна. Вы хотели власть — вы её не получите. Хотели жильцов выгнать — не получится. Хотели меня напугать — поздно. И ещё: если вы ещё раз появитесь в той квартире или у нас с истерикой, я не буду разговаривать. Я буду действовать.
— Ах ты… — свекровь задохнулась от возмущения. — Да ты… да кто ты такая?!
Карина улыбнулась.
— Я? Я та, кто закрывает двери. И открывает глаза вашему сыну.
Она отключила звонок и положила телефон на стол. Гриша смотрел на неё так, будто одновременно благодарен и испуган: как ребёнок, которого вывели из тумана на свет.
— Ты сказала «двери», — выдохнул он.
— Я сказала то, что можно. — Карина пожала плечами. — И то, что давно надо было сказать.
Гриша сел на диван, уткнулся лицом в ладони.
— Мне стыдно, — сказал он глухо.
Карина села рядом.
— Мне тоже, — призналась она. — Но знаешь, что хуже стыда? Жить так, будто тебя всё время немного имеют. И улыбаться.
Гриша поднял голову.
— Ты думаешь, это конец?
Карина посмотрела на него долго.
— Нет. Это только середина. Потому что твоя мама не умеет проигрывать тихо. Она будет придумывать. Вова будет наглеть. И кто-то обязательно попробует нас обмануть ещё раз. Вопрос только один: мы вместе или ты снова будешь “посмотрим”?
Гриша выпрямился.
— Вместе, — сказал он. — Я устал быть между.
Карина кивнула.
— Тогда готовься. Потому что у нас впереди самое интересное.
Самое интересное началось через неделю.
Карина сидела за ноутбуком, работала над макетом для маленькой кофейни в пригороде: владелица хотела «уютно, но без пафоса», а ещё «чтобы логотип как у больших». Карина привычно улыбалась этим желаниям — люди всегда хотят как у больших, но за бюджет «как у маленьких».
Телефон пискнул. Сообщение от неизвестного номера:
«Здравствуйте. Вы хозяйка квартиры на ***? Я снимаю у вас. Срочно. Мне сказали, что квартиру продают, и меня выселяют. Это правда?»
Карина почувствовала, как холодеет спина.
Она набрала номер арендаторов — тех самых, с ребёнком. Ответила женщина, голос дрожал.
— Карина… тут приходил мужчина. Сказал, что он ваш представитель. Что квартира выставлена. Что нам надо готовиться съезжать. Он даже бумагу показал… Мы не понимаем…
Карина закрыла глаза. Бумага. Представитель. Продажа.
— Какой мужчина? — спросила она.
— Высокий, в куртке… говорит уверенно… и фамилию вашу называл.
Карина сжала пальцы.
Она уже знала, кто это. Вова. Его уверенность, его наглость, его манера «я всё решаю». И его привычка брать то, что «и так лишнее».
Карина положила трубку и позвонила Грише.
— Вова ходит к жильцам и говорит, что мы продаём квартиру, — сказала она без вступлений. — У него какая-то бумага. Он представляется нашим представителем.
Тишина. Потом Гриша выдохнул:
— Я… я сейчас ему…
— Нет, — перебила Карина. — Ты сейчас не “ему”. Ты сейчас мне объяснишь одно: откуда у него данные? Адрес, фамилия, уверенность. И бумага.
Гриша молчал слишком долго.
— Гриша, — Карина говорила тихо, но в этой тишине было железо. — Ты что-то подписывал?
— Карин… — он выдохнул. — Я хотел как лучше.
Вот эта фраза была страшнее любой истерики Ольги Петровны. «Хотел как лучше» — это всегда начало катастрофы.
— Что ты подписал? — спросила Карина.
Гриша заговорил быстро, сбивчиво:
— Мама привела меня к одному знакомому… он сказал, что можно сделать… ну, типа доверенность… временную… чтобы Вова мог, если что, посмотреть варианты, поговорить… Я не думал, что он пойдёт пугать жильцов! Я думал, он просто…
Карина слушала и чувствовала, как внутри поднимается не злость уже — ярость. Не потому что «бумага». Потому что снова — за её спиной. Потому что снова — её жизнь как поле для чужих экспериментов.
— Ты сделал доверенность? — уточнила она ледяным голосом.
— Не полную… — пробормотал Гриша. — Там… там вроде как “представлять интересы”… Я не понял…
Карина рассмеялась. Тихо. Опасно.
— Ты не понял. — Она кивнула. — Конечно. Ты у нас вообще ничего не понимаешь, когда рядом мама.
Гриша начал что-то говорить, оправдываться, но Карина уже не слушала. Она выключила звонок.
Её трясло. Но голова была ясная. В такие моменты, когда эмоции зашкаливают, у неё почему-то включалась холодная логика: «что делать».
Она набрала номер нотариальной конторы — той, где оформляли их с Гришей что-то по мелочи. Потом — юриста знакомой. Потом — жильцов.
— Никому ничего не подписывайте. Никому не показывайте документы. Если придут — говорите: вызываем полицию. И мне сразу звоните.
Женщина на том конце почти плакала от облегчения.
— Спасибо… мы испугались…
— Я тоже, — честно сказала Карина. — Но сейчас испугаются другие.
Гриша пришёл домой вечером и выглядел так, будто его били не руками, а реальностью.
— Карин… — начал он.
Карина стояла у стола. На столе лежали распечатки, номера, список вопросов. Она была спокойна — настолько, что это спокойствие могло резать.
— Сядь, — сказала она.
Гриша сел.
— Ты сейчас позвонишь маме. При мне. И скажешь, что либо она приводит Вову, и он отдаёт все бумаги, которые у него есть, либо ты сам идёшь и пишешь заявление. На него. На неё. На всех. Потому что это уже не «семейное». Это мошенничество.
— Карин… — Гриша побледнел. — Это же… мама…
— Мама, — повторила Карина. — И что? Мама — это индульгенция? Мама — это лицензия на чужую жизнь? Гриша, ты меня слышишь? Я не буду жить в семье, где меня обманывают, прикрываясь словом “родня”.
Гриша смотрел на неё, и в глазах у него что-то ломалось. Не любовь — привычка. Привычка быть удобным.
Он взял телефон и набрал.
Ольга Петровна ответила сразу, будто ждала.
— Ну? — спросила она. — Надумали?
— Мама, — Гриша говорил медленно, — я знаю про доверенность. Я знаю, что Вова ходит к жильцам и врёт. Это надо прекратить. Сейчас.
— Ой, — свекровь сделала голос невинным. — Да что ты, Гриша. Он просто узнавал. Ты же сам говорил: надо решать.
— Нет, — сказал Гриша. — Я говорил — помогу с работой. Не с квартирой. И ты меня втянула в дичь. — Он сглотнул. — Завтра вы приносите все бумаги. И нотариусу звоните сами, отменяете. Иначе я подаю заявление.
Тишина была такая, что Карине показалось — даже воздух остановился.
— Ты мне угрожаешь? — наконец прошипела Ольга Петровна.
— Я защищаю свою семью, — ответил Гриша. — Настоящую.
— Ах вот как… — голос свекрови стал тонким, ядовитым. — Значит, она тебе дороже. Ну хорошо. Только учти: ты потом пожалеешь. И она пожалеет. Такие, как она, всегда остаются одни.
Карина наклонилась к телефону и сказала очень спокойно:
— Ольга Петровна, не тратьте силы на проклятия. Лучше потратьте на то, чтобы завтра всё принести. Потому что если вы думаете, что я буду молча смотреть, как вы устраиваете цирк вокруг моих квартир, то вы меня плохо учили. Хотя вы же учительница — должны понимать: за списывание ставят “ноль”.
Свекровь захлебнулась словами, но Карина отключила звонок.
Гриша сидел, сжав кулаки.
— Я ненавижу это, — сказал он.
— Я тоже, — ответила Карина. — Но знаешь, что я ненавижу больше? Твоё “я хотел как лучше”. Потому что это всегда означает, что я потом разгребаю.
Гриша поднял глаза.
— Я исправлю.
— Исправляй, — сказала Карина. — И начнёшь с того, что завтра поедешь со мной. К нотариусу. И к жильцам. И к Вове. И если ты хотя бы раз попытаешься “смягчить”, я сама всё скажу так, что у вас в семейном чате начнут креститься.
Гриша неожиданно коротко улыбнулся — впервые за долгое время.
— Я понял.
Карина посмотрела на него и вдруг ощутила: вот она, настоящая точка конфликта. Не квартира. Не деньги. Не свекровь. А вопрос — способен ли человек перестать быть мальчиком.
Утро было нервное, но ясное. Вова приехал вместе с Ольгой Петровной. Сел на кухне, развалился, как дома. Положил на стол папку, сделал вид, что он деловой.
— Ну что, — сказал он, — давайте без истерик. Я просто хотел помочь.
Карина открыла папку. Там была доверенность. Копия. Бумаги с печатями. Не смертельно — но достаточно, чтобы напугать жильцов и устроить бардак.
— Ты хотел помочь себе, — сказала Карина. — И маме. И вашему семейному театру. А мне ты хотел оставить роль статистки.
— Да ладно тебе, — Вова ухмыльнулся. — Ты всё равно богатая. Что тебе жалко?
Карина подняла голову и посмотрела прямо на него.
— Вова, — сказала она, — ты путаешь две вещи. Богатство и доступ. То, что у меня есть, — не значит, что тебе можно.
Ольга Петровна вмешалась:
— Да прекратите вы! Семья же! Вы же не чужие! У нас всегда…
— У вас всегда было принято давить, — перебила Карина. — Просто раньше вам не попадались люди, которые умеют говорить “нет”.
Гриша сидел рядом, молчал, но молчание было уже не детское. Это было молчание человека, который держит сторону.
— Вова, — сказал он наконец. — Ты сейчас берёшь эту папку. И мы едем отменять. И ты извинишься перед жильцами. Лично.
Вова прыснул:
— Ты серьёзно? Я, что ли, им должен?
— Да, — сказал Гриша. — Должен. И мне тоже.
Вова посмотрел на мать. Та хотела что-то сказать, но увидела лицо сына — и впервые за всё время замолчала. Потому что это лицо было чужим: не «Гришенька, который уступит», а взрослый мужчина, у которого терпение закончилось.
Ольга Петровна тихо, почти шипя, произнесла:
— Ну хорошо. Поедем. Только запомни, Гриша: ты меня этим убил.
Карина устало усмехнулась.
— Ольга Петровна, давайте без трагедий. Никто никого не «убил». Просто вы впервые столкнулись с реальностью, где не всё крутится вокруг ваших хотелок.
Свекровь бросила на неё взгляд такой, будто хотела прожечь дырку в обоях.
— А ты довольна, да? — спросила она. — Ты победила?
Карина наклонилась к ней и сказала тихо, но отчётливо:
— Я не побеждаю. Я защищаюсь. Разницу чувствуете?
Ольга Петровна отвернулась.
Вова буркнул:
— Ладно. Поехали. Только потом не удивляйтесь, если я с вами вообще общаться не буду.
Карина подняла брови.
— Ой, Вова, только не шантажируй отсутствием твоего общения. Мы как-нибудь переживём. У нас уже есть телевизор.
Гриша фыркнул — и это было почти счастье.
Они отменили доверенность, извинились перед жильцами, поменяли ещё один замок — теперь уже в голове Гриши, где раньше всегда было «мама права по-своему». Ольга Петровна молчала весь путь, как наказанная, но не раскаявшаяся. Вова пытался шутить, но его шутки больше не работали.
Вечером, когда дверь их квартиры закрылась за последними гостями, Карина устало опустилась на диван.
— Ну что, — сказала она, — поздравляю. Ты сегодня сделал то, что должен был сделать ещё год назад.
Гриша сел рядом.
— Прости, — сказал он.
Карина посмотрела на него. Не мягко. Но честно.
— Я прощаю, — сказала она. — Но запоминаю. Потому что если ты ещё раз решишь “как лучше” за моей спиной, то ты будешь жить не у мамы, а у Вовы. И это будет самое изощрённое наказание.
Гриша усмехнулся, но в глазах у него была благодарность.
— Я понял.
Карина вздохнула. Сняла с плеч невидимый рюкзак.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала она. — Я ведь не против помогать. Я против того, чтобы меня доили с улыбкой и фразой “мы же семья”. Семья — это не когда берут. Это когда не врут.
Гриша кивнул.
— Я хочу, чтобы у нас было по-честному.
Карина посмотрела на него, и в этом взгляде было всё: и усталость, и любовь, и злость, и надежда.
— Тогда живём, — сказала она. — Только давай без театра. У нас и так жизнь — комедия с элементами бытового триллера.
Гриша рассмеялся — уже нормально, свободно.
— Согласен.
Карина встала, пошла на кухню, поставила чайник. Обычный вечер. Обычный дом. И впервые за долгое время — ощущение, что дверь закрыта не от людей, а от чужой наглости.
И это было, честно говоря, прекрасно.
