— Зин, мне плохо… Пусти домой.
Он стоял на крыльце, прислонившись к косяку, будто вот-вот рухнет. Рубашка помята, глаза красные, руки дрожат. Полгода назад он выглядел иначе — подтянутый, бодрый, с новой стрижкой и запахом дорогого одеколона Кристины.
— Дом? — я не шевельнулась с порога. — Ты его полгода назад променял на молодую. Пошёл вон.
— Зина… сердце… — Он схватился за грудь, но взгляд метнулся мимо меня — внутрь дома. Туда, где стоял старый сейф тёти Маши.
Я знала, что он ищет. И знал он это тоже.
А началось всё три недели назад.
Звонок пришёл ранним утром. Нотариус сообщил, что моя тётя Мария Петровна умерла и оставила мне всё: дом на Валдае, участок в тридцать соток и банковский счёт. Но с условием — я должна лично приехать и оформить наследство в течение месяца. Иначе имущество перейдёт государству.
Я собиралась одна. Но Виктор, мой муж (точнее, бывший — мы ещё не развелись, но жили отдельно), услышал разговор и тут же предложил:
— Поедем вместе! Отдохнём, вспомним молодость…
Голос был мягкий, почти нежный. Как тогда, когда он только ухаживал за мной. Но я уже знала этот тон. Он появлялся, когда ему что-то нужно.
— Хорошо, — сказала я. — Поедем.
Дом оказался чудом. Сруб из лиственницы, новая крыша, веранда с видом на озеро. Тётя Маша, оказывается, последние двадцать лет вкладывала в него всю пенсию и доходы от продажи мёда.
Виктор ходил по комнатам, прикидывая в уме стоимость.
— Здесь можно сделать гостевой комплекс, — говорил он, — или продать за десять миллионов легко.
— Ага, — отвечала я, — легко.
Ночью, пока он спал, я нашла завещание и документы на дом. Всё оформлено на меня. Но среди бумаг лежал ключ от сейфа и записка: «Зиночка, если придёт Витя — пусть сам найдёт то, что ищет. Он ведь так любит искать выгоду».
Я улыбнулась. Тётя Маша знала его лучше, чем я думала.
На следующий день Виктор стал «заботливым». Готовил завтрак, колол дрова, даже цветы нарвал. А вечером, за ужином, сказал:
— Зин, давай начнём всё сначала? Я понял, что ошибся…
— С Кристиной?
Он поморщился:
— Это была глупость. Она… не та.
— А кто та?
— Ты. Всегда была ты.
Я молчала. Потому что знала: он не про любовь. Он про дом.
Через два дня он начал искать документы. Перерыл комоды, шкафы, матрас. Я делала вид, что ничего не замечаю.
— Ты не видела папку с бумагами? — спросил он однажды.
— Какие бумаги?
— Ну, на дом… на наследство…
— А, наверное, в машине оставила.
Он побежал к машине. Вернулся злой.
— Ты играешь со мной?
— Нет. Просто забываю, куда кладу вещи. Возраст, знаешь ли.
Точка невозврата наступила, когда он попытался взломать сейф в спальне. Я стояла в дверях, наблюдая.
— Ты хоть представляешь, сколько это стоит? — прошипел он, не оборачиваясь. — Мы могли бы разделить!
— Мы? — я шагнула вперёд. — Ты ушёл. Оставил меня одну. Сказал, что я «высосала из тебя жизнь». А теперь, когда появилось наследство, вдруг «мы»?
Он обернулся. В глазах — не раскаяние, а злость.
— Ты обязана делиться! Мы в браке!
— Пока нет развода — да. Но дом — моё наследство. Личная собственность. Так говорит закон.
Он замер. Потом медленно улыбнулся:
— А если я скажу, что мы вложили общие деньги в ремонт? Что я помогал тёте Маше?
— Скажи. Только докажи. А суды, Витя, любят документы. Не слова.
Он уехал на следующий день. Обещал «разобраться через юристов». Я не волновалась. Потому что знала: в сейфе лежит не только свидетельство о праве на наследство.
Там — видеозапись.
Тётя Маша установила камеру в гостиной после того, как Виктор приезжал к ней год назад и пытался убедить её «поделиться». Он тогда говорил, что я «больна», «не справлюсь», что «лучше передать всё ему». Тётя записала всё на старенький диктофон, а потом перенесла на флешку.
И положила в сейф. С запиской: «Пусть знает, что его лицемерие видят».
Теперь он снова здесь. Стоит на крыльце, дрожит, просит войти.
— Зин, я правда плохо… — голос срывается. — Пусти хотя бы воды попить…
Я открываю дверь. Не потому что смягчилась. А потому что пора.
— Проходи.
Он входит, оглядывается. И сразу идёт к спальне.
— Где сейф?
— Там, где всегда был.
Он подбегает, пытается открыть. Без ключа — бесполезно.
— Дай ключ!
— Зачем?
— Я… я хочу признаться. Я был неправ. Прости меня.
— Признаться? — я достаю из кармана флешку. — Вот. Признайся на камеру. Как тогда тёте Маше.
Его лицо бледнеет.
— Откуда ты…?
— Она всё записала. И передала мне. Сказала: «Пусть сам попадёт в свою ловушку».
Он падает на колени.
— Зина… я… я просто хотел…
— Хотел дом. Хотел деньги. Хотел вернуться, когда твоя Кристина поняла, что ты — не бизнесмен, а бывший менеджер по продажам с долгами по кредитам.
Он молчит. Потому что это правда.
Через час он уезжает. Без документов. Без ключа. Без надежды.
Я смотрю, как его машина исчезает за поворотом. Ветер доносит запах сосен и озера. В доме тихо. Только тиканье старых часов.
Я иду в спальню, открываю сейф. Достаю документы, флешку… и письмо от тёти Маши.
«Зиночка, если читаешь это — значит, ты победила. Не прощай слабость. Не путай жалость с любовью. И живи в своём доме — по своим правилам».
Я кладу письмо обратно. Закрываю сейф. И иду на веранду.
Завтра начну ремонт. Первым делом — покрасить стены в изумрудный. Мой любимый цвет.
А Виктор? Пусть ищет новый дом. Только не мой.
