Чучело
— Даже боюсь представить, что за чучело ты приведёшь домой, — заявила мать сыну, да.же не оборачиваясь от плиты.
Ложка с металлическим лязгом скрежетала по дну сковороды, где шипела яичница с беконом. Завтрак в этом доме был священным ритуалом, но сегодня воздух между кухонным столом и газовой плитой вибрировал от напряжения.
Двадцатидвухлетний Павел, высокий и нескладный в своей любимой серой толстовке, стоял в дверном проеме, сжимая в руке чашку с кофе. Он смотрел на спину матери, на её халат, завязанный на тугой бант, и чувствовал, как внутри закипает знакомая, горькая обида.
— Мам, ну зачем ты так? Ты даже не видела её, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Мать, Нина Петровна, наконец, повернулась. Это была женщина за пятьдесят, с аккуратной стрижкой и цепким взглядом, который, казалось, видел всё наперёд и всегда был готов к подвоху. Она ловко переложила яичницу на тарелку и водрузила её перед сыном.
— А что тут видеть? — фыркнула она, вытирая руки полотенцем. — Ты посмотри, кого ты до этого приводил. Та Леночка, с художественным образованием? Которая говорила только о «концепциях» и подвешивала по углам какие-то тряпки? А Света? Которая всё молчала и на кота моего смотрела, как удав на кролика? Барсик потом неделю под диваном просидел.
Павел вздохнул. Спорить с матерью было делом неблагодарным. У неё на всё был готов ответ, и любое его слово лишь подливало масла в огонь.
— Аня не такая, — тихо сказал он, отодвигая тарелку. Есть не хотелось. — Она работает в ветеринарной клинике. Помогает животным. Она добрая.
— Ветеринарша? — Нина Петровна картинно поджала губы. — Ой, Павлик, не смеши. Знаю я этих ветеринарш. У них самих дома, небось, зверинец. Крысы, хомяки, собаки немытые. А запах? Ты представляешь, какой от неё запах? А потом вся эта живность перекочует ко мне в квартиру! У меня ремонт, между прочим, евро.
— У неё нет крыс, — Павел сжал зубы. — И от неё пахнет яблоками. У неё шампунь такой.
— Яблоками, — передразнила мать. — Знаем мы эти яблоки. Ты наивный, Паша. Совсем жизни не знаешь. Тебе лишь бы бантик да улыбка. А мне с ней потом жить по соседству? Думаешь, она тебя любит? Она за квартиру нашу любит, за прописку московскую.
Это был старый, как мир, аргумент, который приводила каждая вторая мать в их спальном районе. Павел устало потёр переносицу. Разговор заходил в тупик.
— Она москвичка, — перебил он. — И живёт в центре, в трёхкомнатной квартире с родителями. Им квартира наша не нужна.
Нина Петровна на секунду замерла. Информация о трёхкомнатной квартире в центре была неожиданной, но она быстро справилась с удивлением.
— Тем более! — нашлась она. — Избалованная девчонка! Привыкла, что всё на блюдечке. А тут — я, со своим характером. Мы ж не уживёмся. Она будет на меня нос воротить, а я, знаешь ли, гордая. И потом, — мать понизила голос до трагического шёпота, — ты подумал, зачем такой девушке ты? Ты — простой инженер в проектной конторе. Машина у тебя старая. Одеваешься, прости господи, из «Спортмастера». Или ей твои деньги нужны, или она… ну, не знаю… приключений ищет!
— Мама, прекрати! — Павел не выдержал и стукнул ладонью по столу. Чашка жалобно звякнула. — Ты её не знаешь. Ты даже имени её слышать не хочешь! Ты сразу ярлыки клеишь: чучело, воровка, охотница за квартирой!
— А ты не кричи на мать! — глаза Нины Петровны тоже вспыхнули. — Я для тебя стараюсь, дурня! Я правду говорю, какой бы горькой она ни была. У самой сердце кровью обливается, глядя, как ты ошибаешься. Приведёт чучело… Я это сердцем чую.
— Значит, в субботу в шесть, — сухо сказал Павел, поднимаясь из-за стола. — Она придёт. Я тебя очень прошу, просто поговори с ней. Хотя бы пять минут. Без этих твоих… выводов.
Он ушёл в свою комнату, громко хлопнув дверью, чего старался никогда не делать. Нина Петровна осталась на кухне одна. Она посмотрела на нетронутую тарелку сына, вздохнула и убрала её в холодильник.
«Чучело, — думала она, машинально протирая и без того чистую раковину. — Конечно, чучело. Разве может быть иначе?»
На самом деле, она боялась не чучела. Она боялась соперницы. Двадцать два года она была главной женщиной в жизни своего сына, его защитницей, его советчицей, его совестью. Она знала, какой суп он любит, какую музыку слушает, когда у него болит голова и когда ему грустно. Появление другой женщины значило, что её, Нину Петровну, отодвинут на второй план. И эта женщина, кем бы она ни была — «художница», «тихоня» или «ветеринарша из центра», — автоматически становилась врагом, чучелом.
До субботы оставалось три дня. Они превратились в затишье перед бурей. Павел приходил с работы, молча ужинал и уходил к себе. Нина Петровна тоже молчала, но её молчание было тяжёлым, как свинцовое одеяло. Она мыла полы, переставляла статуэтки на серванте, зачем-то купила новые полотенца и с ужасом думала о предстоящей встрече. В голове прокручивала сценарии: какой она будет, эта Аня? Наглая? Развязная? Или нарочито скромная, чтобы втереться в доверие? Нина Петровна готовилась к бою.
Суббота наступила неумолимо. К пяти вечера Нина Петровна сменила три наряда, остановившись на строгом тёмно-синем платье с глухим воротом. Волосы уложены, губы поджаты. Квартира сверкала. Даже Барсик, рыжий толстый кот, был изгнан на балкон, чтобы не мешал и не портил своим видом торжественность момента.
Ровно в шесть раздался звонок в дверь. У Нины Петровны ёкнуло сердце. Она выдохнула, поправила платье и пошла открывать.
— Здравствуйте, — сказал Павел, переступая порог. Он был бледен и серьёзен. Рядом с ним стояла девушка.
И Нина Петровна замерла.
Девушка была… никакая. Нет, красивая, это она отметила сразу, с болью. Светлые волосы, собранные в простой хвост, большие серые глаза, чистая кожа. На ней были обычные джинсы, голубой свитер крупной вязки. Никакого вызывающего макияжа, никаких каблуков. Она не была чучелом. Она была само очарование, от которого веяло спокойствием и уютом.
— Здравствуйте, Нина Петровна, — сказала девушка негромким, приятным голосом. — Я Аня. Спасибо большое, что пригласили.
Она улыбнулась. И от этой улыбки у Нины Петровны внутри что-то дрогнуло. Потому что улыбка была не дежурная, не фальшивая. А тёплая, немножко смущённая.
— Проходи… Аня, — сказала мать, отступая в сторону, и голос её предательски дрогнул на имени. — Раздевайся.
Пока Аня разувалась и вешала куртку, Павел с тревогой наблюдал за матерью. Он ждал подвоха. Но Нина Петровна молчала.
Они прошли в комнату. Аня огляделась и заметила фотографии Павла в детстве на стене.
— Ой, Паш, это ты? — улыбнулась она, подходя ближе. — Какой смешной. А это вы, Нина Петровна? Какая вы тут молодая и красивая.
— Давно это было, — машинально ответила мать, но на душе у неё потеплело. Девушка не бросилась к серванту оценивать хрусталь, а заинтересовалась семейными фото.
Они сели за стол. Нина Петровна приготовила свои коронные пирожки и торт. Аня с искренним аппетитом ела пирожки, хвалила их и расспрашивала про начинку. Павел сидел как на иголках, но разговор, вопреки его ожиданиям, не клеился, а лился легко. Аня рассказывала про работу в клинике, про забавных пациентов, про то, как они лечили таксу, которая боялась собственной тени. Нина Петровна слушала и вдруг поймала себя на мысли, что ей интересно.
— А с животными тяжело? — спросила она, подаваясь вперёд. — Я вот Барсика своего боюсь к ветеринарам вести, он у нас артист, сразу в обморок падает.
— Ой, это часто бывает, — засмеялась Аня. — Мы таких пациентов называем «короли драмы». Им главное — ласка. Если с ними ласково, они и укол перетерпят.
Нина Петровна кивнула. Ей понравилось слово «ласка».
А потом раздался тихий скребущий звук из-за балконной двери. Все обернулись. На стекле, поджав хвост и жалобно мяукая, сидел замёрзший Барсик. Нина Петровна всплеснула руками.
— Ой, батюшки, совсем про кота забыли! Замёрз, бедный!
Она впустила кота. Барсик, дрожащий и возмущённый, вбежал в комнату и… тут же направился прямо к Ане. Он подошёл к её ногам, потерся о джинсы, громко заурчал и, совершенно обнаглев, запрыгнул к ней на колени.
— Барсик! — ахнула Нина Петровна. — Да ты что! Он к чужим никогда не идёт! Он Пашку и то царапал в детстве!
Аня осторожно погладила кота. Тот зажмурился и заурчал ещё громче, как трактор.
— Хороший, пушистый, — тихо сказала Аня, почесывая его за ухом. — Замёрз, бедолага. Сейчас согреешься.
Нина Петровна смотрела на эту картину и чувствовала, как рушится её крепость. Кот, который не переносил никого, кроме неё, мурлыкал на коленях у «чучела». Он, как безошибочный детектор лжи, вынес свой вердикт. Этот человек — свой.
Вечер пролетел незаметно. Аня помогла убрать со стола, причём делала это естественно, без показного «я помогаю, смотрите, какая я хорошая». Когда она уходила, Нина Петровна вдруг поймала себя на том, что не хочет, чтобы она уходила. Хочется ещё поговорить, расспросить про её родителей, про то, как они с Пашей познакомились.
— Ну, до свидания, Нина Петровна, — сказала Аня в прихожей, натягивая варежки. — Спасибо за ужин. Мне было очень приятно познакомиться.
— И мне… приятно, — с трудом выдавила из себя Нина Петровна. — Ты это… приходи ещё. На пирожки.
Дверь за Павлом и Аней закрылась. Нина Петровна медленно прошла на кухню, села на табурет и посмотрела на спящего на подоконнике Барсика.
— Ну что, Барсик, — прошептала она, и на глаза навернулись слёзы. — Не чучело. Совсем не чучело.
Она заплакала беззвучно, по-старушечьи, уткнувшись в платок. Это были слёзы облегчения, стыда за свои слова и тихой радости за сына. Крепость пала. И, как ни странно, Нина Петровна чувствовала себя освобождённой.
Когда через полчаса вернулся взволнованный Павел, мать сидела на кухне с чашкой чая. Увидев его, она виновато улыбнулась.
— Прости меня, сынок, — сказала она тихо. — Дура я старая. Хорошая у тебя девушка. Настоящая. И не чучело вовсе, а… ласковая. Как наш Барсик разбирается.
Павел подошёл и обнял мать за плечи. Впервые за долгое время в их доме не было войны. Была усталость, было немного грусти, но было и что-то новое, тёплое, что могло стать началом настоящего мира.
