– Потерпи немного, Люд. Генке машина нужнее сейчас. У него работа новая, ему ездить далеко. А ты на автобусе пока, тут три остановки всего, – Вадим говорил это, не глядя жене в глаза, и завязывал шнурки на ботинках, стоя одной ногой в прихожей, а другой уже мысленно – за дверью.
Люда стояла у стены, прижимая к груди Дашкин рюкзачок с единорогами. Дашке было семь, и через сорок минут ей нужно было быть в школе. До школы – две остановки на автобусе, но автобус ходил как хотел, особенно зимой, а на дворе стоял конец ноября, и утром было так темно, как будто ночь забыла уйти.
– Вадим, это наша машина, – сказала Люда.
– Наша, – кивнул он. – Но Генка – мой брат. Я не могу ему отказать. Он попросил на пару недель, пока свою из ремонта не заберёт. Что тут такого?
– Он попросил на пару недель в прошлый раз. Было это в сентябре. Сейчас ноябрь.
Вадим наконец выпрямился и посмотрел на неё. В глазах было то выражение, которое Люда научилась узнавать за восемь лет брака: смесь раздражения и вины. Когда человек знает, что неправ, но признать это – значит что-то менять, а менять не хочется.
– Люд, я поговорю с ним. На этой неделе. Всё, мне пора, опаздываю.
Он чмокнул её в щёку – быстро, мимоходом, как ставят штамп на документе – и ушёл. Дверь хлопнула. Люда осталась в прихожей с рюкзачком в руках. За стеной Дашка доедала кашу и разговаривала сама с собой, озвучивая воображаемый диалог между ложкой и тарелкой.
Люда посмотрела в окно. Внизу, на парковке, стояло пустое место. Их место. То самое, на котором ещё вчера стояла серебристая «Лада Веста» – не новая, но в хорошем состоянии, с зимней резиной и детским креслом на заднем сиденье. Теперь она стояла у Генки. Уже третий месяц.
Машину они купили вместе с Вадимом. На общие деньги, из семейного бюджета. Люда вложила в неё свои накопления – те, что откладывала три года, работая фельдшером на «скорой». Ночные смены, дежурства по праздникам, двойные ставки в ковидный год. Каждая тысяча в копилку. Вадим тоже вкладывал – он работал электриком на заводе, зарплата стабильная, но невеликая. Вместе насобирали и купили. Оформили на Вадима, потому что он сказал: «Мне удобнее, я же за рулём». Люда не спорила. Тогда это казалось мелочью.
Генка, младший брат Вадима, был человеком из тех, кого бабушки во дворе называют «непутёвым». Не злой, не подлый – просто ненадёжный. Как табуретка с подпиленной ножкой: сидеть можно, но в любой момент рухнет. Ему было тридцать пять, и за эти тридцать пять лет он сменил десяток работ, три съёмные квартиры и одну жену, которая ушла, забрав кота и телевизор. Генка то устраивался охранником, то разносил пиццу, то «начинал свой бизнес», который заканчивался через месяц с долгами и обещаниями вернуть. Единственная постоянная величина в Генкиной жизни – это Вадим, который всегда подставлял плечо.
Вадим подставлял плечо с детства. Он был старше Генки на пять лет и привык нести ответственность за младшего. Мать их растила одна, работала на двух работах, дома бывала редко. Вадим кормил Генку, водил в школу, делал с ним уроки. И вырос с убеждением: брат – это святое, брату отказывать нельзя, брат – кровь.
Люда это понимала. Она сама выросла в семье, где родственные связи ценились высоко. Но понимание – это одно, а ездить с семилетним ребёнком на автобусе в ноябрьской тьме – совсем другое.
В то утро автобус опоздал на двадцать минут. Люда и Дашка стояли на остановке, переминаясь с ноги на ногу. Ветер задувал под куртку, Дашка хныкала и жалась к маме. Когда автобус наконец пришёл, в нём было так тесно, что Люда еле втиснулась, держа дочку одной рукой, а рюкзачок – другой. Их притиснули к задней двери. Какой-то мужчина наступил Дашке на ногу, она заплакала. Люда прижала её к себе и считала остановки.
В школу опоздали на десять минут. Учительница, Наталья Сергеевна, посмотрела на Дашку с сочувствием и на Люду – с молчаливым вопросом. Люда пожала плечами и ушла. До работы – ещё три остановки. Она опоздала на пятнадцать минут. Старшая медсестра Тамара Ильинична ничего не сказала, только покачала головой. Она знала Людину ситуацию – на станции «скорой» все всё про всех знали.
Вечером Люда снова заговорила о машине.
– Вадим, ты обещал поговорить с Генкой.
– Я позвонил, – ответил он. – Он сказал, что на следующей неделе точно вернёт. У него какие-то детали ждут из Воронежа.
– Какие детали? У него «Форд» десятого года. Там деталей на весь Воронеж хватит.
– Люд, ну что ты начинаешь? Брат сказал – вернёт. Значит, вернёт.
– Он в сентябре тоже «сказал – вернёт». И в октябре. Теперь ноябрь. Я с ребёнком на остановке мёрзну по двадцать минут.
Вадим поморщился. Он не любил эти разговоры. Каждый раз, когда Люда поднимала тему Генки, Вадим как будто захлопывал внутри какую-то дверцу. Становился глухим, непроницаемым. Как стена, оклеенная обоями – вроде мягкая на ощупь, но не прошибёшь.
Прошла ещё неделя. Генка машину не вернул. Детали «задерживались». Потом у него «не было времени заехать в сервис». Потом «сервис оказался дорогой, нужно другой искать». Каждый раз – новая причина, каждый раз – «ещё пару дней». Вадим передавал Люде эти отговорки с виноватым видом, как почтальон, который знает, что несёт повестку, но делает вид, что это поздравительная открытка.
Люда терпела. Она вообще умела терпеть. На «скорой» научишься – там без этого никак. Когда тебе в три часа ночи вызов за вызовом, когда пациенты кричат и ругаются, когда водитель засыпает за рулём, а ты колешь адреналин и считаешь пульс – терпение становится профессиональным навыком. Но одно дело – терпеть на работе, за зарплату и ради людей. И совсем другое – терпеть дома, в собственной семье, когда твои деньги, твой труд, твои бессонные ночи кто-то отдал чужому человеку.
Хотя Генка формально был не чужой. Он был брат мужа. Но для Люды он давно стал чужим – с того самого дня, когда занял у них пятьдесят тысяч «до зарплаты» и не вернул. Это было ещё до машины, ещё до Дашки. Вадим тогда сказал: «Забудь, это же брат». Люда забыла. Потом Генка занял ещё тридцать. Потом ещё двадцать. Потом просто перестал спрашивать – приходил, рассказывал про свои проблемы, и Вадим сам доставал кошелёк.
Люда вела тетрадку. Обычную тетрадь в клетку, где записывала все суммы, которые ушли Генке. Не потому что собиралась предъявить – просто ей так было легче. Цифры дисциплинировали. Когда видишь общую сумму чёрным по белому, уже не получается делать вид, что «это мелочи». Мелочи выросли в сто сорок семь тысяч рублей. Это была зарплата Люды за четыре месяца.
Машина стала последней каплей. Не потому что машина сама по себе была так уж важна. А потому что это был символ. Символ того, что в их семье Людины потребности стояли на последнем месте. Сначала – Генка. Потом – Вадимова совесть. Потом – «что мама скажет» (мать Вадима и Генки, Раиса Тимофеевна, естественно, считала, что старший должен помогать младшему, и регулярно об этом напоминала). И только потом – Люда с Дашкой. Где-то на обочине, на остановке, в ноябрьской тьме, с рюкзачком с единорогами.
В один из вечеров позвонила подруга Света. Они познакомились ещё в медучилище и с тех пор созванивались каждую неделю. Света работала медсестрой в кардиологии, была разведена, растила двоих сыновей и имела на всё своё мнение.
– Людка, ты дура, – сказала Света прямо. – Извини, но ты дура. Мужик отдал вашу машину своему брату-тунеядцу, а ты «терпишь». Что ты терпишь? Зачем ты терпишь? Ты ему что, жена или половичок у двери?
– Свет, он брат, – начала Люда.
– Да мне всё равно, хоть Папа Римский! Машина на чьи деньги куплена?
– На общие.
– Вот! На общие! Значит, и решение должно быть общее. А тебя поставили перед фактом. Это не семья, Люд. Это колхоз, где председатель – Генка.
Люда усмехнулась, но внутри стало горько. Света была права. Не в формулировках – Света вообще формулировками не заморачивалась – но по существу.
– И что ты предлагаешь? – спросила Люда.
– Забери машину. Она ваша. Скажи Генке, чтобы вернул, а если не вернёт – сама забери.
– Она на Вадима оформлена.
– И что? Ты жена. Вы в браке. Машина – совместно нажитое имущество. Ты имеешь на неё такое же право. Он не мог распоряжаться общим имуществом без твоего согласия.
Люда задумалась. Она, конечно, знала это – Семейный кодекс, статья тридцать пятая, владение, пользование и распоряжение общим имуществом супругов. Когда-то читала по диагонали, а теперь вспомнила. Один из супругов не вправе без согласия другого распоряжаться общим имуществом. Устного согласия Люда не давала. Письменного – тем более.
– Свет, я не хочу скандала, – сказала Люда.
– А кто говорит про скандал? Поговори с мужем нормально. Но не как просительница, а как равноправный партнёр. Ты не милостыню просишь – ты своё требуешь.
Люда положила трубку и долго сидела на кухне. Дашка уже спала, обняв плюшевого медведя. Вадим смотрел телевизор в комнате – какой-то сериал про полицейских. Люда слышала приглушённые выстрелы и погони. На столе перед ней лежала тетрадка с цифрами. Сто сорок семь тысяч плюс машина. Машина стоила около семисот тысяч. Итого – почти девятьсот тысяч рублей, которые их семья вложила в Генку. Безвозвратно, безвозмездно и бессмысленно.
Люда закрыла тетрадку, убрала в ящик. Потом открыла шкафчик, достала папку с документами. Свидетельство о браке, Дашкино свидетельство о рождении, договор купли-продажи автомобиля. Всё на месте. Она положила папку обратно и пошла в комнату.
– Вадим, выключи, пожалуйста. Нам надо поговорить.
– Люд, серия интересная, – он даже не повернулся.
– Вадим.
Что-то в её голосе заставило его нажать на паузу. Может быть, то, что она не попросила, а сказала. Или то, что голос был не жалобный, не усталый, а спокойный и твёрдый. Как голос диспетчера «скорой», который говорит: «Экипаж три, выезд, код два» – без эмоций, без обсуждений, только факты.
– Что случилось? – он наконец посмотрел на неё.
– Машину нужно вернуть. Завтра.
– Люд, я же сказал, Генка на следующей неделе…
– Нет, – Люда села напротив, сложила руки на коленях. – Не на следующей неделе. Завтра. Я вожу Дашку в школу и забираю из школы. Мне нужна машина. Я устала мёрзнуть на остановке. Я устала опаздывать на работу. Мне сделали замечание. Ещё одно опоздание – и меня лишат премии. А премия – это десять тысяч. Десять тысяч, Вадим, которые мы не получим, потому что Генка катается на нашей машине.
– Люда, ты преувеличиваешь.
– Я преувеличиваю? – Люда достала тетрадку. Открыла, положила перед ним. – Вот. Это всё, что мы отдали Генке за пять лет. Сто сорок семь тысяч деньгами. Плюс машина, которой мы не пользуемся третий месяц. Посчитай.
Вадим смотрел на тетрадку. Столбики цифр, даты, суммы. Аккуратный почерк Люды – ровный, мелкий, без помарок. Как в медицинской карте.
– Ты записывала? – спросил он, и в голосе мелькнуло что-то похожее на обиду.
– Да. Потому что когда я говорила словами, ты не слышал. Может быть, цифры услышишь.
Вадим отодвинул тетрадку, встал, прошёлся по комнате. Потом остановился у окна, посмотрел вниз – на пустое парковочное место.
– Генка – мой брат, – сказал он тихо. – Единственный. Ты что, хочешь, чтобы я от него отвернулся?
– Я хочу, чтобы ты повернулся ко мне, – ответила Люда. – И к Дашке. Мы твоя семья, Вадим. Не Генка. Мы.
Он молчал. Стоял у окна, лоб к стеклу, руки в карманах. Люда видела его отражение в тёмном стекле – размытое, нечёткое, как фотография, снятая дрожащей рукой.
– Я сама поеду к Генке, – сказала Люда. – Завтра. И заберу машину. У меня есть запасные ключи.
Вадим резко обернулся.
– Нет. Я сам.
– Тогда завтра, Вадим. Не на следующей неделе. Завтра.
Он кивнул. Один раз, коротко, как человек, который подписывает бумагу, понимая, что обратного пути нет.
Назавтра Вадим уехал к Генке после работы. Люда ждала дома, кормила Дашку ужином, проверяла домашнее задание. Прописи, палочки и крючочки. Дашка старалась, высунув язык от усердия.
– Мам, а папа сегодня машину привезёт?
– Привезёт, солнце.
– А то мне холодно на остановке. И дядя тот опять на ногу наступил вчера.
– Больше не наступит.
Вадим вернулся через три часа. Без машины. Он стоял в прихожей, и лицо у него было такое, что Люда всё поняла без слов.
– Он сказал, что ему ещё нужна неделя, – выдавил Вадим. – Говорит, без машины до работы не доберётся. Его уволят.
– А когда я опоздаю в пятый раз и меня лишат премии – это нормально?
– Люд, я не знаю, что делать. Я не могу у брата отнять.
Люда сняла фартук, повесила на крючок. Достала из кармана телефон.
– Хорошо, – сказала она. – Тогда я сделаю по-другому.
Она ушла в комнату, закрыла дверь и позвонила Раисе Тимофеевне, матери Вадима и Генки.
Раиса Тимофеевна была женщиной непростой. Маленькая, сухонькая, с острыми глазами и языком, которым можно было резать стекло. Она всю жизнь работала на швейной фабрике, вырастила двоих сыновей без мужа и считала, что имеет право голоса в любом семейном вопросе. Люду она терпела, но не больше. Считала её «слишком тихой» и «бесхарактерной». Генку жалела и защищала.
– Раиса Тимофеевна, здравствуйте, – сказала Люда. – Мне нужно с вами поговорить. Серьёзно.
– Что случилось? – голос свекрови был настороженным.
– Генка третий месяц не возвращает нашу машину. Вадим не может забрать, потому что не хочет обижать брата. А я вожу Дашу в школу на автобусе, мёрзну на остановке с ребёнком и опаздываю на работу. Мне грозит лишение премии. Я хочу, чтобы вы поговорили с Генкой.
Пауза. Потом:
– А Вадиму ты что сказала?
– Всё сказала. Он не слышит. Как стена.
– Это мой сын, между прочим.
– Я знаю. И ваш внук… внучка – ваша тоже. И она мёрзнет каждое утро, потому что ваш младший сын сидит в нашей машине.
Ещё одна пауза. Длинная, как зимний вечер.
– Ладно, – сказала Раиса Тимофеевна. – Я разберусь.
Люда не знала, что именно свекровь сказала Генке. Но на следующий день, в субботу утром, под окнами появилась серебристая «Веста». Генка привёз её сам. Вышел из машины, сунул ключи Вадиму и буркнул:
– Забирай. Мать мне всю голову проела.
Вадим взял ключи, посмотрел на Люду. Она стояла у окна, держа Дашку на руках. Дашка увидела машину и завизжала:
– Машинка вернулась! Мама, машинка!
Генка поднялся в квартиру. Разулся, прошёл на кухню. Был хмурый, сутулый, жевал губу. Люда поставила перед ним чашку чая – не потому что хотела его угощать, а потому что так было правильно. Человек пришёл в дом – налей чаю. Это не доброта, это привычка.
– Обижаешься? – спросила Люда.
– А ты как думаешь? – огрызнулся Генка. – Мать на меня наехала, как танк. Говорит, я ребёнка на мороз выгнал. Я никого не выгонял! Мне машина для работы нужна.
– А мне – для ребёнка, – спокойно ответила Люда. – И для работы. И для жизни. Генка, машина наша. Мы с Вадимом на неё копили. Я ночами на «скорой» дежурила. Ты понимаешь это?
– Понимаю, – буркнул Генка. – Но Вадим сам предложил.
– Вадим тебе не может отказать. Ты этим пользуешься. И не только с машиной. У меня тетрадка есть, Генка. Вот с такими вот цифрами. Хочешь посмотреть?
Генка не захотел. Он допил чай, встал, потоптался у двери.
– Я деньги верну, – сказал он. – Постепенно.
– Генка, мне не деньги важны, – Люда посмотрела на него. – Мне важно, чтобы мой муж перестал разрываться между тобой и нашей семьёй. Ему тяжело. Он тебя любит, но он и нас с Дашкой любит. И каждый раз, когда ты просишь, он отдаёт нам часть себя. Понимаешь?
Генка молчал. Потом кивнул и ушёл. Не хлопнул дверью, не нагрубил. Просто ушёл – тихо, как человек, которому нечего возразить.
Вадим стоял в прихожей, слышал весь разговор. Когда дверь за братом закрылась, он повернулся к Люде.
– Ты матери позвонила, – это был не вопрос. Утверждение.
– Да. Потому что ты не смог.
– Я бы смог. Мне просто нужно было время.
– Вадим, у нас три месяца прошло. Сколько ещё? Полгода? Год?
Он сел на пуфик в прихожей. Тот самый пуфик, который Дашка называла «папин трон», потому что Вадим всегда на нём сидел, развязывая шнурки. Потёр затылок, посмотрел в пол.
– Я не умею ему отказывать, – сказал он. – Я с детства привык. Мама на работе, мы с Генкой одни. Он маленький, я большой. Он плачет – я утешаю. Он просит – я даю. Мне было десять лет, когда я первый раз уступил ему свою порцию пельменей, потому что он захотел добавки. И с тех пор я не перестал уступать. Тридцать лет.
– Серёж… Вадим, – Люда осеклась, села рядом с ним на край пуфика. – Я понимаю. Честно. Но ты теперь не только старший брат. Ты муж и отец. И Дашке нужен папа, который за неё стоит горой. А не папа, который отдаёт всё дяде Генке.
Вадим поднял голову. Посмотрел на неё – долго, внимательно, как будто впервые видел.
– Ты злишься?
– Нет, – ответила Люда. – Я устала. Это хуже, чем злость. Когда злишься – есть силы бороться. Когда устала – хочется просто лечь и не вставать.
Он обнял её. Неуклюже, крепко, одной рукой прижимая к себе, другой – гладя по волосам. От него пахло машинным маслом и морозом. И Люда вдруг подумала, что давно не чувствовала себя так – рядом с ним, не напротив.
В тот вечер они сели и составили список. Люда достала тетрадку, новую, чистую. Написала сверху: «Правила». Вадим диктовал, она записывала. Получилось коротко: никаких крупных решений без согласия обоих. Никаких займов родственникам без обсуждения. Машина – общая, используется для семейных нужд в приоритете. Генка – взрослый человек, пусть решает свои проблемы сам.
– Жёстко? – спросил Вадим.
– Справедливо, – ответила Люда.
Она переоформила машину. Сходила с Вадимом в ГИБДД, вписала себя вторым собственником в страховку, получила свой экземпляр ключей. Вадим не сопротивлялся. Он даже выглядел немного облегчённым – как человек, с которого сняли груз, который он нёс так долго, что уже не замечал его тяжести.
Генка деньги возвращал. Медленно, по пять тысяч в месяц. Люда записывала в тетрадку, вычитая из долга. Генка устроился водителем на маршрутку, купил себе старенькие «Жигули» и чинил их сам по выходным. Звонил реже, просил меньше. Иногда приезжал на ужин – с тортом из магазина и неловкой улыбкой.
– Дашка, привет, – говорил он, доставая из пакета «Птичье молоко». – Это тебе.
– Спасибо, дядь Ген, – отвечала Дашка и тащила торт на кухню.
Однажды, уже под Новый год, Люда везла Дашку в школу на машине. Утро было морозное, дорога белая, солнце низкое. Дашка сидела в детском кресле на заднем сиденье, болтала ногами и смотрела в окно.
– Мам, а помнишь, мы на автобусе ездили?
– Помню.
– А мне дядька на ногу наступил.
– Помню.
– Больше не наступит, да?
– Больше не наступит, – Люда посмотрела в зеркало заднего вида на дочку. – Точно не наступит.
Она припарковалась у школы, помогла Дашке выбраться из кресла, поправила шапку, застегнула верхнюю пуговицу на куртке.
– Мам, – Дашка обернулась на крыльце. – А ты сегодня не опоздаешь?
– Нет, солнышко. Сегодня не опоздаю.
Дашка махнула рукой и побежала внутрь. Рюкзачок с единорогами подпрыгивал на спине. Люда села в машину, включила печку, подождала, пока стёкла оттают. На панели горел зелёный огонёк – бензина полный бак. Вадим заправил вчера вечером, сам, без напоминаний.
Люда тронулась. До работы было пятнадцать минут по свободной утренней дороге. Она включила радио, попала на какую-то песню из девяностых, подпела. Голос был тихий, хрипловатый после ночного дежурства. Но это был её голос, её машина, её дорога и её утро. И никто – ни Генка, ни обстоятельства, ни привычка терпеть – больше не стоял между ней и этим простым, обычным, тёплым утром, когда всё на месте и все на своих местах.
Тетрадка с цифрами лежала дома, в ящике кухонного стола. Долг Генки уменьшался с каждым месяцем. Но Люда уже не заглядывала в неё так часто. Не потому что ей стало всё равно. А потому что главное она уже получила обратно – и это была не машина.
