— Не трогай, Олюшка, оно там на честном слове держится, я сама.
Мама отстранила мою руку и низко наклонилась к полу. В прихожей было тесно. Пахло мокрым снегом и старой овчиной. Я смотрела на её сгорбленную спину в выцветшем пуховике. К горлу подкатил ком.
Она возилась долго. Пальцы у неё узловатые, непослушные — крутит их каждую осень, как только начинаются дожди.
— Вот и всё, — выдохнула мама, выпрямляясь. Лицо раскраснелось.
Я опустила взгляд на её ноги. И замерла.
На левом сапоге, там, где должен быть язычок «молнии», торчала обычная канцелярская скрепка. Серебристая, кривая, вдетая в чёрную ткань.
Она блестела в луче лампы как маленькое клеймо. Знак отсутствия достатка, которы мама старательно прятала от меня, от моего мужа, от внуков.
— Мам, это что? — спросила я тихо.
— А? — она поправила шапку перед зеркалом, делая вид, что не поняла.
— А, это… Да «собачка» отлетела во вторник. Ерунда. Сапоги-то крепкие, замша натуральная, ещё сезон точно отходят. Ты, Оль, не выдумывай, не траться. У вас ипотека, Даньке репетиторы нужны. Я добегу.
Она поцеловала меня в щеку сухими губами и вышла в подъезд.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Перед глазами стояла эта скрепка.
Мама, заслуженный учитель, сорок лет стажа, идёт по ледяной каше с железкой на обуви. Потому что «сапоги ещё крепкие». А я молчу. Я, взрослая дочь, работающая женщина, молчу и позволяю этому происходить.
Логика против чувств
Вечером Андрей, как обычно в конце месяца, сел сводить семейный бюджет. Он любил это дело: раскладывать наличные по конвертам, проверять счета в приложении. У него всё было чётко. Коммуналка, еда, машина, накопления — никакого хаоса.
Я мыла посуду, стараясь не греметь тарелками. И прислушивалась к шуршанию купюр за спиной.
— Так, смотри, — сказал муж, не оборачиваясь.
— Следующая неделя у нас затратная.
Я вытерла руки полотенцем и подошла к столу. На клеёнке лежали две стопки денег и два белых конверта.
— У моей матери юбилей, семьдесят лет, — Андрей постучал пальцем по пухлому конверту.
— Тут пятнадцать тысяч. Думаю, нормально. Она хотела тот сервиз, ну или на санаторий отложит.
Он говорил спокойно, буднично. Пятнадцать тысяч. Три красные купюры.
— А это, — он кивнул на второй конверт, потоньше, — твоей. У неё же просто день рождения, не круглая дата? Шестьдесят восемь?
— Да.
— Ну вот. Тут три тысячи. Купит себе тортик, фруктов, может, кофточку какую. В бюджет больше не влезаем, Оль, сама знаешь. Страховка на машину подорожала.
Я смотрела на эти две кучки. Пятнадцать и три.
Пять раз. Разница в пять раз.
— Андрей, — голос предательски дрогнул, пришлось откашляться.
— У мамы сапоги порвались. Совсем. Она скрепкой застёгивает.
Муж поднял на меня глаза. В них не было злости. Только усталое непонимание человека, которого отвлекают от логичной схемы какой-то ерундой.
— Оль, ну при чём тут сапоги? Это же подарок. Подарок — это внимание. Мы не обязаны обувать всех родственников. Твоя мама пенсию получает, субсидию мы ей оформили. Если она не умеет распоряжаться деньгами…
— Она умеет! — перебила я, чувствуя, как внутри закипает обида.
— У неё четырнадцать тысяч пенсия! А у твоей мамы — двадцать пять, плюс сдача квартиры!
Андрей поморщился.
— Не начинай, а? Опять ты считаешь чужие деньги. Моя мать работала на севере, она заработала. Твоя — в школе. Это выбор каждого. Всё, Оль. Бюджет закрыт. Пятнадцать и три. Это справедливо: юбилей важнее рядового дня рождения. Логично? Логично.
Он встал, потянулся до хруста в суставах и чмокнул меня в макушку.
— Я в душ. Потом чайку попьём.
Тихая справедливость
Я осталась одна на кухне.
Тихо гудел холодильник. За окном выла метель, швыряя снег в тёмное стекло. Где-то там, в этой темноте, шла моя мама. Может быть, скрепка расстегнулась. Снег забивался прямо в сапог, таял, морозил ноги.
Я села на стул Андрея.
Перед глазами лежали два конверта. Один плотный, весомый. Другой — почти невесомый, жалкий.
«Логично», — сказал он.
А мне вспомнилось, как свекровь в прошлом месяце хвасталась новой мультиваркой, хотя старая работала отлично. «Захотелось новенького, цвет под кухню подходит».
А моя мама вторую неделю сушит чайные пакетики на блюдечке, чтобы заварить ещё раз. «Они так даже крепче, Оленька».
Стыд за собственное бессилие жёг так, что стало трудно дышать. Почему я должна выпрашивать? Почему я должна доказывать, что моей маме нужнее?
Я протянула руку к «юбилейному» конверту. Пальцы были холодными. Словно я касалась чего-то запретного.
— Справедливость, — прошептала я одними губами.
Разве это плохо? Это семейный бюджет. Я тоже работаю. Я тоже вкладываю в этот дом, в эти стены, в эту еду. Почему моё слово весит в пять раз меньше?
Решение пришло мгновенно. Я не буду спорить. Я не буду унижаться и просить, чтобы снова услышать про «логику» и «страховку на машину». Я просто восстановлю баланс. Сама.
Я быстро, чтобы не передумать, открыла пухлый конверт. Достала одну пятитысячную купюру. Красную, хрустящую, с изображением Хабаровска.
Конверт свекрови почти не похудел. Там осталось десять. На сервиз хватит.
Зато конверт мамы… Я вложила туда купюру. Восемь тысяч. Это уже не просто «тортик». Это нормальные зимние ботинки. Тёплые. Без скрепок.
Сердце колотилось. Я быстро заклеила оба конверта, стараясь, чтобы язычки легли ровно, след в след.
— Всё, — выдохнула я.
— Теперь честно.
Мне стало легче. Физически легче, будто с плеч сняли тяжеленный груз. Я потянулась к чайнику, чтобы включить его, как просил Андрей.
— Оля?
Голос прозвучал не из ванной. Он прозвучал от двери.
Я дёрнулаь, едва не смахнув чашку со стола. Обернулась.
Андрей стоял в дверном проёме. Он не ушёл в душ. Он забыл телефон на столе и вернулся. Он стоял и смотрел на мои руки, которые всё ещё лежали поверх конвертов.
В кухне повисла звенящая тишина. Я видела, как меняется его лицо. Сначала спокойное, потом удивлённое. А затем на нём появилось то выражение, которого я боялась больше всего. Разочарование.
Он медленно перевёл взгляд с меня на конверты, потом снова на меня.
— Ты что, перекладывала деньги? — спросил он. Тихо. Очень тихо.
Это было громче крика.
— Андрей, я… — голос сорвался на сип.
Я хотела спрятать руки за спину. Как школьница, пойманная с чужой ручкой. Но заставила себя остаться на месте. Конверты жгли пальцы.
Он прошёл в кухню, не сводя с меня глаз. Тяжёлых, усталых глаз. Подошёл к столу, отодвинул стул с противным скрежетом по плитке и сел.
— Положи, — сказал он.
Я положила конверты на клеёнку. Тот, что стал толще, и тот, что похудел.
— Зачем? — спросил он. В этом «зачем» не было крика. Было что-то хуже — брезгливость.
— Тебе наличные нужны? На что-то срочное? Почему не сказала?
— Это не мне! — выкрикнула я. Слёзы брызнули, горячие, злые.
— Это маме! Андрей, у неё ноги мёрзнут! Она ходит в этих «прощайках» со скрепкой вместо молнии!
Я захлёбывалась словами, которые копила месяцами.
— У твоей мамы сервиз! Пятый или десятый, я не знаю! Она купит эту вазу и поставит пылиться в сервант! А моя мама сушит чайные пакетики на блюдце! Ты понимаешь разницу? Пятнадцать тысяч на прихоть и три тысячи на жизнь — это не справедливость, Андрей!
Он молчал. Просто смотрел на то, как я размазываю тушь по щекам.
— Почему ты молчала? — спросил он , когда я затихла, судорожно втягивая воздух.
— Потому что мне стыдно! — я ударила ладонью по столу.
— Стыдно у тебя просить. Ты платишь ипотеку, ты чинишь машину, ты платишь за репетиторов Дане. Я зарабатываю копейки рядом с тобой. Я чувствую себя приживалкой, которая клянчит на колготки. Я хотела… я просто хотела уравнять. Тихо. Чтобы никого не обидеть.
Урок арифметики
Андрей потёр переносицу, закрыл глаза. В кухне снова повисла тишина, только холодильник щёлкнул, переключая режим.
— «Тихо», — повторил он эхом.
— Ты решила, что я замечу пропажу пяти тысяч и промолчу? Или решила, что я настолько невнимателен к своим деньгам?
— Я думала, ты поймёшь, — соврала я. На самом деле я надеялась, что он просто не станет пересчитывать.
Он вздохнул. Тяжело, как человек, который тащит в гору ненужный груз. Потом протянул руку и взял оба конверта.
Я замерла. Внутри всё похолодело. Сейчас он заберёт всё. Скажет: «Раз ты так, то вообще ничего не получишь». Это было бы логично. В его стиле. Воспитательный момент.
Андрей открыл мамин конверт. Достал оттуда мои — тайком взятые пять тысяч.
Моё лицо залило жаром.
Он вернул купюру в конверт свекрови. Аккуратно заклеил его. Разгладил пальцем край.
— Юбилей есть юбилей, — сказал он твёрдо.
— Мать ждёт подарок. Мы не будем урезать её праздник из-за наших проблем.
Я опустила голову. Хотелось провалиться сквозь пол. Прямо в подвал, к крысам. Я проиграла. Мама останется со скрепкой.
— А теперь о главном, — голос Андрея изменился. Стал деловым, сухим.
Я услышала звук «молнии» на его барсетке. Он достал свой бумажник. Толстый, кожаный, потёртый на сгибах.
Андрей вынул пачку купюр. Отсчитал. Раз, два, три… Пять тысяч. Ещё пять.
Он взял тощий конверт моей мамы, разорвал его, вытряхнул жалкие три бумажки и смял пустую бумагу в кулаке.
— Тринадцать, — сказал он, добавляя деньги к тем трём тысячам.
— И вот ещё две. Пятнадцать.
Он положил стопку передо мной.
— Купишь ей нормальные сапоги. Не на рынке, а в том магазине, где себе берёшь. Чтобы кожа и мех. И на такси ей дай, чтобы не тащилась с коробкой по гололёду.
Я смотрела на деньги. Пятнадцать тысяч. Столько же, сколько у свекрови.
— Андрей… — я не знала, что сказать.
— Но это же… у нас бюджет… страховка…
— К чёрту страховку, — он махнул рукой.
— Перезайму у Витьки до аванса. Оля, посмотри на меня.
Я подняла глаза.
— Никогда, слышишь? Никогда больше не делай из меня монстра. Я могу быть занудой, я могу считать копейки на бензин, но я не зверь. Если у тёщи рваные сапоги — это не «подарок», это ЧП. Это надо решать сразу. Разговором.
Сказать: «Андрей, у мамы беда с обувью». И мы бы нашли деньги. А вот это… — он кивнул на заклеенный конверт свекрови.
— Вот это крысятничество за спиной — это унижает. И тебя, и меня.
Он встал, подошёл ко мне и положил тяжёлую ладонь на плечо.
— Завтра суббота. Поедешь с утра, купишь. И… купи ей ещё продуктов нормальных. Рыбы, сыра. Скажи, что премия. Не говори, что мы ругались.
Он ушёл в спальню. Я слышала, как он ворочается, укладываясь. Как взбивает подушку.
Без скрепок
На следующий день мы с мамой сидели в обувном. Пахло новой кожей и дорогим кремом.
Мама сидела на пуфике, вытянув ногу. На ней был высокий, добротный сапог из тёмно-синей замши. «Молния» застегнулась мягко, с приятным жужжащим звуком. Никаких скрепок.
— Оленька, — шептала она, гладя голенище.
— Ну куда такие дорогие? Это же полпенсии! Андрюша ругаться будет…
— Не будет, мам, — я улыбнулась, чувствуя, как отпускает тот ледяной ком в груди.
— Это он и велел. Сказал, что на праздник тебе — самые лучшие.
— У меня же не юбилей… — растерялась она.
— Для нас — юбилей.
Я смотрела на её счастливое лицо и думала не о деньгах. Я думала о том, как вчера вечером Андрей молча налил мне чай и подвинул вазочку с печеньем. Мы не говорили о случившемся. Но этот чай был важнее любых слов.
Мы часто молчим о том, что беспокоит, боясь показаться слабыми или жадными. Прячем дыры на сапогах, прячем обиды по углам. А иногда нужно просто выложить всё на стол. Даже если это пугает.
Вечером я зашла в прихожую. Старые мамины сапоги стояли у порога — она забыла их выбросить, ушла в новых.
Я наклонилась и вытащила скрепку. Обычную, канцелярскую, дешёвую железку. Покрутила её в пальцах и бросила в мусорное ведро.
Звякнула она звонко. Как поставленная точка.
А как в вашей семье делится бюджет на подарки родителям — строго поровну или «кому нужнее»?
(Кстати, о том, как деньги могут рассорить даже самых близких, я писала в истории про невестку, которая требовала переписать дачу на внука — но там финал был совсем другим).
