Галина стояла у окна и смотрела на мокрый ноябрьский двор. Капли дождя стекали по стеклу, сливаясь в неровные дорожки, и казалось, будто само небо плачет вместе с ней. Хотя нет, она не плакала. Просто стояла и пыталась понять, что произошло час назад на этой же кухне.
— Я устал, Галя. Понимаешь? Устал от всего этого, — Виктор махнул рукой, будто отметая тридцать семь лет совместной жизни, как крошки со стола. — Хочу пожить отдельно. Для себя.
Для себя. Эти два слова застряли в горле, как рыбная косточка. Она обернулась тогда от плиты, держа в руках половник, и уставилась на мужа. Он сидел за столом, развалившись на стуле, и смотрел куда-то в сторону, избегая её взгляда. Седые волосы торчали неопрятно, щетина на щеках, старая растянутая футболка. Шестьдесят два года, из которых последние пятнадцать он толком не работал. То здоровье подводило, то начальство не ценило, то коллектив не тот.
— Отдельно? — переспросила она тогда, и голос прозвучал странно, будто чужой. — Ты хочешь развода?
— Нет-нет, что ты! — Виктор даже руками замахал. — Развод зачем? Просто пожить отдельно. Мне нужно личное пространство, понимаешь? Я же мужчина, мне нужна свобода.
Свобода. Какая, интересно, свобода нужна человеку предпенсионного возраста, который последние годы просиживал дома, пока она вкалывала бухгалтером в строительной фирме? Галина поставила половник обратно в кастрюлю с супом и выключила газ. Есть расхотелось мгновенно.
— И как ты себе это представляешь? — спросила она тихо.
— Ну, я посмотрел варианты, — он оживился, в глазах даже блеск появился. — Однушка в Северном районе, недорого. Двадцать пять тысяч в месяц. Вполне приемлемо.
— Двадцать пять тысяч, — повторила Галина. — У тебя же нет работы.
— Ну так ты же работаешь! — он произнёс это так буднично, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — У тебя зарплата хорошая, семьдесят тысяч. Ты поможешь мне с арендой, ну и на жизнь немного. Я же не чужой тебе человек, жена ты мне всё-таки.
Вот тут Галина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не со звоном, не с грохотом — тихо, почти незаметно. Как нитка, которую слишком долго тянули.
— То есть ты хочешь жить отдельно от меня, но на мои деньги? — уточнила она, и в её голосе появились металлические нотки.
— Ну почему так грубо! — обиделся Виктор. — Мы же семья. Просто я устал от суеты, от этой тесноты. Хочу тишины, покоя. А ты будешь навещать, готовить иногда. Нам обоим станет легче, вот увидишь.
Он встал и направился в комнату, оставив её стоять посреди кухни. Галина услышала, как он включил телевизор, устроился на диване. Как обычно. Как всегда. Как последние двадцать лет.
Она вернулась к окну. Дождь усилился. На душе было странно: не больно, не обидно — просто пусто. Вспомнились слова подруги Светки, которая год назад развелась со своим: «Знаешь, Галь, самое страшное не измена и не скандалы. Самое страшное — это когда понимаешь, что тебя просто используют. И даже не скрывают этого».
Тогда она не поняла. Сейчас поняла.
На следующий день Виктор начал действовать. Нашёл объявление, созвонился с хозяйкой квартиры, даже съездил посмотреть. Вернулся довольный, с горящими глазами.
— Отличная квартира! Чистая, мебель вся есть. Хозяйка адекватная, залог месячный плюс первый месяц вперёд. Значит, пятьдесят тысяч на старт.
— Пятьдесят тысяч, — эхом отозвалась Галина. — Виктор, это половина моей зарплаты.
— Ну один раз же! А дальше только двадцать пять. Плюс на еду тысяч десять-пятнадцать. Тебе что, жалко?
Жалко. Вот он произнёс это слово, и оно повисло между ними, тяжёлое и липкое. Неужели она жадная? Неужели должна отказывать человеку, с которым прожила столько лет? Родила сына, пережила кризисы, болезни, переезды?
— Витя, но у нас же есть кредит ещё, — попыталась объяснить она. — За машину Диме. Ты же помнишь, мы поручились. И коммуналка, и продукты.
— Дима уже взрослый, пусть сам платит, — отмахнулся Виктор. — А коммуналка без меня меньше будет. Так что всё честно.
Честно. Какое странное понятие честности у этого человека.
Вечером позвонил Дима, их тридцатипятилетний сын. Работал в логистической компании, снимал квартиру на двоих с девушкой.
— Мам, пап чего-то бодрый такой в сообщениях. Пишет, что въезжает в новую квартиру, — голос сына звучал озадаченно. — Вы что, разводитесь?
— Нет, сынок. Просто папа решил пожить отдельно.
— Как это — отдельно? А деньги откуда?
Галина замялась. Не хотелось жаловаться, выносить сор из избы. Но Дима был настойчив, и она рассказала. Молчание в трубке длилось долго.
— Мам, ты серьёзно? Он съезжает от тебя и требует, чтобы ты его содержала?
— Ну не требует… Просит помочь.
— Мама! — голос Димы стал резким. — Ты слышишь себя? Он взрослый мужик, которому скоро на пенсию. Ты ему что, алименты должна платить?
— Алименты платят на детей, Дим.
— Вот именно! А он ведёт себя как ребёнок. Ма, не делай этого.
Она положила трубку и посмотрела на Виктора. Он лежал на диване, листал телефон, изредка усмехаясь чему-то. Беззаботный. Довольный. Уверенный, что всё будет по-его.
И самое ужасное — он оказался прав.
Через три дня Галина сняла пятьдесят тысяч с накоплений и отдала мужу.
Он даже не поблагодарил толком, просто кивнул, сказал: «Я так и знал, что ты меня поддержишь». И она стояла, глядя, как он складывает купюры в бумажник, и думала: когда я превратилась в банкомат?
Переезд состоялся в субботу. Виктор собрал два чемодана вещей, забрал любимое кресло и телевизор из спальни. Галина помогала упаковывать, молча подавала пакеты, скотч. Всё это было похоже на какой-то абсурдный спектакль: муж уходит из семьи, но уходит не совсем, уходит на содержание жены.
— Ну, я поехал, — сказал он на пороге, и впервые за эти дни в его голосе прозвучала неуверенность. — Ты не обижайся, Галь. Это правда нужно. Нам обоим.
— Конечно, — ответила она ровно. — Счастливого пути.
Дверь закрылась. Квартира наполнилась тишиной — непривычной, звенящей. Галина прошла по комнатам. Пусто. Просторно. Одиноко. Села на кухне, налила чаю. И вдруг поймала себя на мысли: а что я сейчас чувствую? Грусть? Облегчение? Злость?
Ничего. Абсолютное ничего. Словно кто-то вынул из неё все эмоции и оставил пустую оболочку.
Телефон завибрировал. Сообщение от Виктора: «Приехал. Квартира супер. Спасибо тебе, родная».
Родная. После тридцати семи лет брака он называл её родной, когда нужны были деньги.
Первую неделю Виктор звонил каждый день. То горячая вода не работает — нужны деньги на мастера. То продукты закончились — можно ещё пять тысяч? То он простыл, лекарства дорогие. Галина переводила, молча, не споря. Коллеги на работе начали замечать её мрачный вид.
— Галина Петровна, вы что-то совсем невесёлая, — осторожно заметила Оксана, молодая девочка из соседнего отдела. — Всё в порядке?
— Да, спасибо. Просто устала.
Но на обеде Оксана села рядом и повторила вопрос. Галина не выдержала и рассказала. Вкратце, без подробностей. Но и этого хватило. Оксана слушала, округлив глаза, а потом выпалила:
— Галина Петровна, вы там совсем? Это же классический абьюз! Он вас использует!
— Какой абьюз, Оксан? Мы тридцать семь лет вместе.
— И что? Это не даёт ему права вас эксплуатировать! Вы что, деньги печатаете? Вы тоже человек, вам на пенсию копить надо, на здоровье, на себя наконец!
Абьюз. Эксплуатация. Эти молодые с их терминами. Раньше это называлось просто — семья, взаимопомощь, поддержка. Или нет?
Вечером позвонила Светка, подруга ещё со студенческих времён. Услышав историю, она не стала деликатничать:
— Галь, ты офигела? Прости, но по-другому не скажешь. Он тебя разводит, как не поймешь кого! Ты что, не видишь?
— Света, ну он же не со зла. Просто устал, ему нужна передышка.
— Передышка за твой счёт! Галя, очнись! Он тебя не любит. Он любит твою зарплату. Разница чувствуешь?
— Не говори так, — Галина почувствовала, как голос дрожит. — Мы столько вместе прошли.
— Прошли-то ты, — жёстко отрезала Светка. — Пока работала, сына растила, быт тянула, он что делал? Диваны протирал? Галя, я тебя люблю, ты моя лучшая подруга. Но иногда ты настолько слепая, что хочется встряхнуть тебя.
После этого звонка Галина долго не могла заснуть. Лежала, смотрела в потолок и думала. Вспоминала последние годы. Виктор действительно почти не работал. Сначала были уважительные причины: сокращение, потом болезнь, потом возраст — кому нужны предпенсионеры? Она верила, сочувствовала, брала на себя всё больше. А он привыкал. Привыкал к тому, что можно не напрягаться, что Галя всё потянет, всё решит, обо всём позаботится.
А теперь он просто оформил это официально.
Через две недели Виктор приехал забрать ещё вещей. Зашёл как к себе домой — оно и понятно, был же его дом тридцать лет. Галина была на работе, он взял запасные ключи. Вернувшись вечером, она обнаружила пропажу кофеварки, двух подушек и своего любимого пледа.
Позвонила ему:
— Витя, ты зачем плед забрал? Это же мой, мама дарила.
— Ой , Галь, извини! Просто там холодно, батареи плохо греют. Я думал, ты не против. Купишь себе новый, они недорогие.
— Виктор, это подарок от мамы! Ей уже восемьдесят четыре, она его сама вязала!
— Ну ладно-ладно, верну на днях. Не психуй.
Не психуй. Он крадёт её вещи из её же квартиры и просит не психовать.
— А деньги на следующий месяц когда переведёшь? — добавил он. — А то двадцать пятого уже платить надо.
Вот тут Галина впервые почувствовала не вину, не жалость — чистую, неразбавленную злость.
— Виктор, я подумаю, — сказала она и положила трубку.
Он перезвонил через минуту. Она не взяла. Потом ещё раз. Игнор. Пошли сообщения: «Ты чего?», «Галя, мы же договаривались», «Не устраивай истерик, пожалуйста».
Истерик. Она не звонила ему каждый день, не требовала, не устраивала сцен. Просто один раз не взяла трубку — и уже истеричка.
Галина заварила себе ромашковый чай, села у окна. Декабрь наступил незаметно, за окном кружили первые снежинки. Красиво. Тихо. И впервые за месяц она подумала не о Вик торе, а о себе. Что она сама хочет? Чего ей не хватает? Когда в последний раз она делала что-то для себя — не для мужа, не для сына, не для работы, а для себя?
Не помнила.
На следующий день на работе начальница Марина Сергеевна вызвала её к себе.
— Галина Петровна, я хотела поговорить. Вы в последнее время какая-то… потерянная. Проблемы?
Галина собиралась отмахнуться дежурной фразой, но вдруг поняла: а почему бы не рассказать? Марина Сергеевна была ровесницей, тоже прошла через развод лет десять назад.
Она рассказала. Марина слушала молча, потом покачала головой:
— Знаете, что я вам скажу? Вы умная, образованная женщина. Но поступаете как последняя дура. Простите за прямоту.
— Я понимаю, но…
— Никаких «но», — перебила начальница. — У вас нет несовершеннолетних детей. Он не инвалид. Вы не обязаны его содержать ни юридически, ни морально. Это взрослый мужчина, который сознательно манипулирует вами. И пока вы играете в эту игру, он будет продолжать.
— А если он правда не справится один?
— Справится. Они все справляются, когда выбора нет. Галина Петровна, я вам как женщина женщине говорю: прекратите его спасать. Спасите себя.
Эти слова засели занозой. Спасти себя. От кого? От мужа? Но разве муж — это враг?
Вечером снова звонил Виктор. Теперь уже с требовательными нотками:
— Галя, это несерьёзно. Я понимаю, ты обиделась из-за пледа. Я верну, честное слово! Но деньги нужны срочно, хозяйка уже напоминает.
— Виктор, найди работу, — сказала Галина тихо.
— Что?
— Найди работу. Тебе шестьдесят два, до пенсии три года. Можешь грузчиком, охранником, кладовщиком. Вакансий полно.
— Ты о чём вообще? С моим давлением? С моей спиной?
— С твоим давлением ты отлично таскал телевизор и кресло, когда съезжал.
Молчание. Потом голос изменился — стал вкрадчивым, мягким:
— Галечка, ну что ты злишься? Мы же договорились. Я думал, ты понимаешь. Мне нужно время прийти в себя, а потом я обязательно найду что-то. Просто дай мне адаптироваться.
Адаптироваться. К жизни без обязательств, на её деньги.
— До конца месяца две недели, — сказала она. — Будут деньги — переведу. Не будет — извини.
— Как это не будет?! У тебя же зарплата!
— У меня кредит, коммуналка, продукты. И я хочу отложить себе на отпуск. Давно собиралась к морю.
— К морю?! — он взорвался. — Ты о себе думаешь, когда твой муж в трудной ситуации?!
— Мой муж захотел жить отдельно, — ровно ответила Галина. — Значит, захотел и сам о себе заботиться. Разве не так?
Она отключила телефон, и руки дрожали. От страха, от злости, от непривычного ощущения собственной правоты. Впервые за месяц — нет, за годы — она поставила себя на первое место.
И это было страшно. И одновременно — невероятно освобождающе.
Следующие дни стали испытанием. Виктор звонил, писал, присылал голосовые сообщения. Сначала умоляющие: «Галя, ну пойми, мне реально плохо, я тут один, денег нет совсем». Потом обвиняющие: «Ты всегда была эгоисткой, я просто раньше не замечал». А под конец — откровенно агрессивные: «Ты пожалеешь об этом! Я тебе столько лет жизни отдал!»
Отдал. Какая интересная формулировка. Будто это была жертва, а не совместная жизнь.
Галина научилась не брать трубку. Первые разы давалось тяжело — рука тянулась к телефону, внутри всё сжималось от чувства вины. А вдруг ему действительно плохо? А вдруг случилось что-то серьёзное? Но потом она вспоминала слова Светки: «Если бы ему было реально плохо, он бы в скорую звонил, а не тебе».
На работе настроение улучшилось. Оксана заметила первой:
— Галина Петровна, у вас глаза по-другому блестят! Не отдали денег?
— Не отдала, — призналась Галина, и впервые за долгое время улыбнулась. — Знаешь, Оксан, мне пятьдесят девять лет. И я только сейчас понимаю, что можно говорить «нет».
— Это самое важное слово, — серьёзно кивнула девушка. — Моя психолог говорит: границы личности начинаются с отказа.
Психолог. Галина задумалась. Может, и ей стоит? Она всегда считала психологов чем-то несерьёзным, баловством. Но сейчас чувствовала: внутри клубок, который сама не распутать.
Нашла через интернет, записалась на консультацию. Женщина лет сорока пяти, спокойная, с внимательными глазами. Кабинет уютный: мягкий свет, растения, удобное кресло.
— Расскажите, что вас привело ко мне, — попросила психолог.
И Галина рассказала. Всё. Не только про последний месяц, а про годы. Как постепенно взваливала на себя всё больше ответственности. Как Виктор незаметно перекладывал на неё решения, заботы, финансы. Как она оправдывала его, жалела, тянула на себе. И как в итоге он спокойно заявил, что хочет жить отдельно, но за её счёт.
— Что вы чувствуете, когда говорите об этом? — спросила психолог.
— Стыд, — призналась Галина. — Стыдно, что позволила так с собой обращаться. Что не замечала. Что терпела.
— А злость чувствуете?
Галина задумалась. Злость. Да, она была. Но под слоями вины, жалости, привычки заботиться.
— Чувствую, — тихо сказала она. — Но мне кажется, злиться на мужа — это неправильно.
— Почему?
— Потому что он же не специально. Он просто… привык.
— Галина, взрослый человек несёт ответственность за свои привычки, — мягко, но твёрдо произнесла психолог. — Ваш муж сознательно выбирает не работать, жить за ваш счёт и манипулировать вашим чувством долга. Это не случайность. Это выбор.
Выбор. Слово упало в тишину кабинета, тяжёлое, как камень.
— И у вас тоже есть выбор, — продолжила психолог. — Продолжать играть в эту игру или выйти из неё.
После сеанса Галина шла по вечернему городу, и на душе было странно: одновременно тяжело и легко. Будто сняли повязку с глаз, и теперь видишь то, что раньше игнорировала.
Дома ждало сообщение от Димы: «Мам, отец мне звонил. Жаловался, что ты его бросила, денег не даёшь. Я послал его далеко. Горжусь тобой».
Галина перечитала несколько раз. Горжусь тобой. Когда сын в последний раз говорил ей такое?
Вечером того же дня в дверь позвонили. Галина глянула в глазок и обмерла. Виктор. Стоял с потухшим лицом, сутулый, постаревший.
Она открыла, не снимая цепочки:
— Что тебе нужно?
— Галь, можно войти? Поговорить надо.
— Говори здесь.
Он вздохнул, потёр лицо руками:
— Меня выгоняют. Хозяйка сказала — или плати, или съезжай. У меня нет денег, Галь. Совсем. Можно я вернусь?
Внутри что-то ёкнуло. Старая привычка жалеть, спасать, решать. Но одновременно вспомнились слова психолога: это его выбор.
— Нет, нельзя, — сказала она, и голос прозвучал ровнее, чем ожидала.
— Как это нельзя?! Я твой муж!
— Ты муж, который захотел жить отдельно. Получил своё желание.
— Но я не думал, что ты будешь такой жестокой! Я же объяснял: мне нужно было время!
— Время у тебя было. Целый месяц. Нашёл работу?
Молчание.
— Вот и ответ, — Галина почувствовала, как внутри крепнет что-то твёрдое, несгибаемое. — Ты не искал работу. Ты ждал, что я сдамся. Но я не сдалась.
— Так что мне теперь, на улице жить?! — голос Виктора сорвался на крик.
— У тебя есть варианты. Друзья, родственники. Найти работу наконец. Съёмное жильё подешевле — комнату, койко-место. Много вариантов, если захотеть.
— Значит, всё? Ты меня выгоняешь?
— Виктор, это ты ушёл, — спокойно напомнила Галина. — Я просто перестала тебя спонсировать.
Он стоял, открывал и закрывал рот, как рыба на суше. Потом развернулся и пошёл к лифту. На пороге обернулся:
— Пожалеешь, Галка. Все бабы в твоём возрасте одинокими остаются. Никто тебе, кроме меня, не нужен.
— Зато я себе нужна, — ответила она и закрыла дверь.
Прислонилась к косяку, ноги подкашивались. Но внутри было не опустошение, а что-то другое. Облегчение? Свобода? Ощущение, что впервые за много лет поступила правильно.
Села на кухне, налила себе вина. Дорогого, которое берегла для праздника. А разве сегодня не праздник? День, когда она выбрала себя.
Телефон разрывался от звонков. Виктор писал, требовал, угрожал. Галина заблокировала номер. Позвонила Светке:
— Свет, я его не впустила.
— Умница! Я всегда знала, что у тебя стальные яйца. В хорошем смысле.
Они рассмеялись, и Галина вдруг поняла: давно не смеялась вот так.
Прошло три месяца.
Февраль сменился мартом, и вместе с первыми оттепелями что-то оттаяло и в душе Галины. Она записалась на танцы — аргентинское танго для взрослых. Сначала было неловко: пятьдесят девять лет, фигура уже не та, вдруг засмеют? Но в группе оказались такие же женщины: разведённые, овдовевшие, просто уставшие быть только мамами и жёнами. Они танцевали, смеялись над собственной неуклюжестью, пили чай после занятий и делились историями.
— Знаете, девочки, я тридцать лет прожила с человеком и не знала, что могу хотеть чего-то для себя, — призналась Галина однажды за чаем.
— Мы все через это прошли, — кивнула Ирина, высокая женщина лет пятидесяти. — Нас так воспитали: сначала муж, потом дети, потом работа. А ты где? Ты в самом конце списка, если вообще в нём есть.
— А потом удивляются, почему мы злые, — добавила другая, Лена. — Да потому что от себя всю жизнь отказывались!
Галина кивала и думала: как же точно. Сколько раз она отказывалась от желаний, планов, мечтаний ради Виктора? Не поехала с подругами на юбилей в Санкт-Петербург — муж сказал, что дорого. Не купила себе пальто, которое нравилось, — решила, что мужу куртка нужнее. Не пошла учить английский — некогда, надо готовить, убирать, стирать.
Теперь она ходила на танго по вторникам, на английский по четвергам. Купила себе то самое пальто — оказалось, в магазине осталось одно, её размер, со скидкой. Судьба, что ли?
Работа тоже наладилась. Без постоянного стресса и чувства вины голова стала яснее, и Галина даже предложила оптимизацию одного процесса. Марина Сергеевна оценила, намекнула на повышение к лету.
О Викторе она узнавала обрывками. Дима сказал, что отец снял комнату в коммуналке в старом районе. Устроился охранником в ночную смену — видимо, выбора не осталось. Звонил сыну, жаловался на жизнь, на Галину-предательницу, на несправедливость мира.
— Мам, а он сильно изменился, — говорил Дима. — Осунулся, постарел. Но знаешь, что странно? Я теперь вижу его настоящего. Без твоих оправданий. И понимаю: он просто инфантильный эгоист. Всегда им был.
— Димочка, не надо так о папе.
— Ма, я его люблю. Он мой отец. Но это не значит, что я обязан закрывать глаза на правду.
Правда. Какая она, эта правда? Виктор действительно плохой? Или просто слабый? Или он таким стал, потому что она позволила? Галина больше не искала ответов. Просто приняла: это случилось, это опыт, это урок.
В апреле пришла СМС от Виктора. Первая за два месяца: «Галя, я понял, что был не прав. Прости меня. Можем встретиться?»
Она долго смотрела на экран. Старая Галина побежала бы сразу, обрадовалась, простила. Новая просто написала: «Прощаю. Но встречаться не будем. Береги себя».
Ответ пришёл через час: «Значит, всё? Навсегда?»
«Навсегда — это громко сказано. Просто каждый теперь сам по себе. Как ты и хотел».
Больше он не писал.
Майские праздники Галина провела с Димой и его девушкой Аней на даче у Светки. Жарили шашлыки, пили вино, играли в настолки. Аня оказалась милой, домашней девушкой, и Галина подумала: а ведь хорошо бы им пожениться. Внуки… Она мечтала о внуках.
— Мам, не торопи события, — смеялся Дима, но смотрел на Аню с такой нежностью, что Галина поняла: свадьба не за горами.
— А ты счастлива, Галь? — спросила Светка вечером, когда они сидели вдвоём на террасе.
Счастлива. Странный вопрос. Она развелась? Нет, даже не подавала документы. Она одна? Да. Ей одиноко? Иногда. Но счастлива?
— Знаешь, Свет, я впервые за много лет спокойна, — ответила Галина после паузы. — Не счастлива в том смысле, как в романах пишут. Но спокойна. И это дорогого стоит.
— Это и есть счастье, дура, — Светка обняла её. — Когда тебе не страшно, не стыдно, не больно. Когда ты просто живёшь.
В июне Марина Сергеевна действительно предложила повышение — заместитель главного бухгалтера. Прибавка в пятнадцать тысяч. Галина согласилась не рараздумывая.
На эти деньги она купила путёвку в Крым на сентябрь. Бархатный сезон, бархатное море, бархатная новая жизнь.
Паковала чемодан и думала: г од назад она даже представить не могла, что будет собираться на море одна. Боялась осуждения, одиночества, взглядов. А теперь — предвкушение, любопытство, лёгкое волнение.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер, сообщение: «Галина, это Виктор. С нового номера пишу. Слышал, ты на юг едешь. Может, вместе? Я понял ошибки свои. Хочу всё начать заново».
Начать заново. Красиво звучит. Но разве можно начать заново, если ничего внутри не изменилось?
Она написала коротко: «Витя, я желаю тебе добра. Но мы не по пути. Будь счастлив».
Заблокировала номер. Закрыла чемодан. Посмотрела в зеркало. Пятьдесят девять лет, седина в волосах, морщинки у глаз. Но взгляд другой — живой, ясный, свой.
— Здравствуй, Галина, — сказала она своему отражению. — Рада познакомиться.
И отражение улыбнулось в ответ.
Билет на поезд лежал на столе. Через неделю — море, солнце, новые знакомства. А дальше — кто знает? Может, снова полюбит. Может, так и останется одна. Но теперь она знала точно: одиночество и одна — это разные вещи. Одиночество — это когда ты с кем-то, но тебя не видят. А одна — это когда ты наконец видишь себя.
Галина налила себе чаю, села у окна. За стеклом шумел летний дождь, смывая пыль с листьев, с крыш, с жизни. И она подумала о том, что этот дождь — как её жизнь. Смывает старое, ненужное, давившее годами. И после дождя всегда выходит солнце.
Диме она написала вечером: «Сынок, спасибо тебе. За поддержку, за честность. За то, что не дал мне утонуть окончательно».
Ответ пришёл быстро: «Мам, это ты себя спасла. Я просто был рядом. Люблю тебя. И горжусь».
Перед сном Галина достала старый альбом с фотографиями. Листала медленно: вот свадьба, совсем молодые, счастливые. Вот Дима малышом. Вот отпуск в Сочи — Виктор улыбается, обнимает её. Было ли это настоящим? Или она придумала, дорисовала, додумала?
Наверное, и то, и другое. Были хорошие моменты — иначе тридцать семь лет не прожить. Но были и годы, когда она себя теряла, растворялась, становилась удобной, покладистой, невидимой.
Теперь она видимая. Для себя — в первую очередь.
Закрыла альбом, убрала на полку. Не выбрасывать — это часть жизни. Но и не носить с собой постоянно.
В последний вечер перед отъездом зашла к Светке попрощаться. Подруга встретила с тортом и шампанским:
— За твою свободу, Галь! За то, что ты наконец выбрала себя!
— За нас, — поправила Галина. — За женщин, которые имеют право на свою жизнь. В любом возрасте.
Чокнулись. Выпили. И Светка вдруг серьёзно спросила:
— Не жалеешь?
— О чём?
— Что не вернула его. Что осталась одна.
Галина задумалась. Жалеет ли? Иногда по ночам становилось грустно. Иногда хотелось с кем-то поговорить вечером, прижаться к тёплому плечу. Но это ностальгия по идее, а не по конкретному человеку.
— Знаешь, Свет, я поняла одну вещь, — медленно проговорила она. — Страшно не остаться одной. Страшно остаться с тем, кто тебя обнуляет. Кто высасывает энергию, силы, радость. Я тридцать семь лет была с Виктором и чувствовала себя одинокой. А сейчас я действительно одна — и чувствую себя целой.
Светка кивнула, вытерла внезапные слёзы:
— Вот чёрт, разнюнилась. Галька, я так за тебя рада. Так рада, что ты выбралась.
На вокзале провожал Дима с Аней. Обнимались долго, крепко.
— Мам, привези нам ракушек, — попросила Аня.
— И магнитик, — добавил Дима. — Самый дурацкий, какой найдёшь.
— Обязательно, — пообещала Галина.
Поезд тронулся. Она села у окна, смотрела, как мелькают перроны, дома, леса. Новая жизнь не начинается громко, с фанфарами. Она начинается тихо, с маленьких решений: сказать «нет», выбрать себя, позволить себе мечтать.
У Галины было семь дней на море. Семь дней для себя. А дальше — работа, танго, английский, может быть, новые знакомства. Может быть, даже любовь. А может, и нет. И это нормально.
Главное — она больше не ждала, что кто-то придёт и сделает её счастливой. Она делала это сама. Медленно, неуверенно, с ошибками. Но сама.
За окном мелькали поля, золотые от летнего солнца. Галина достала книгу, которую давно откладывала — некогда было. Теперь было время. На книги, на море, на себя.
Пятьдесят девять — это не конец. Это даже не середина. Это просто возраст, когда ты наконец понимаешь: жизнь принадлежит тебе. И только тебе решать, как ею распорядиться.
Телефон завибрировал. Оксана прислала фото с работы: весь отдел с плакатом «Счастливого пути, Галина Петровна!». Галина улыбнулась, сохранила фото.
Да, думала она, глядя в окно. Счастливого пути. Мне. Наконец-то мне.
Поезд мчался на юг, а вместе с ним мчалась к новой жизни женщина по имени Галина. Которая пятьдесят девять лет искала себя. И наконец нашла.
