Алёна стояла посреди спальни и держала в руках тонкую кофту. Кофта была летняя, цвета морской волны, и Алёна никак не могла решить: брать или не брать. В Лазаревском сейчас жара, но по вечерам с моря тянет сыростью. Врач сказал: никаких сквозняков. Организм ослаблен, иммунитет на нуле.
На кровати лежал открытый чемодан. Ровными стопочками сложены бельё, халат, тапочки. Сверху – книга, которую мама сунула в последний момент: лёгкий детектив, чтобы не думать о плохом.
Алёна посмотрела на кофту, вздохнула и аккуратно уложила её с краю.
Из коридора донёсся тяжёлый шаг. Сергей вошёл, не постучав. Остановился в дверях, оперся плечом о косяк, скрестил руки на груди. Он смотрел на чемодан так, будто это не чемодан, а вражеский танк, который окопался прямо в его спальне.
– Ну и надолго это?
Алёна расправила складку на халате, не оборачиваясь.
– На четырнадцать дней. Я же говорила.
– Говорила. – Сергей хмыкнул. – Я думал, шутки.
Алёна медленно выпрямилась. Повернулась. У неё всё ещё побаливал бок после операции, и резкие движения давались тяжело, но она старалась не показывать.
– Какие шутки, Серёж? Три месяца назад меня под общий наркоз клали. Я до сих пор таблетки пью горстями. Давление скачет так, что я с кровати встаю – и в глазах темнеет. Врач сказал: санаторий. Реабилитация. Мама путёвку полгода назад выкупила, пока они вообще были в продаже.
Сергей дёрнул плечом.
– Врач сказал, врач сказал. Ты у нас теперь вечно больная, да? А то, что у меня на работе аврал, это никого не волнует. Я должен вкалывать сутками, а ты будешь на море прохлаждаться.
– В Лазаревском нет моря. Там пляж галечный, и я не купаться еду. Я лечиться еду.
– Лечиться можно и в городской поликлинике.
Алёна промолчала. Она сжала пальцами край чемодана и смотрела на ковёр. Сказать, что в поликлинике к ней запись за месяц. Сказать, что после операции у неё началась депрессия, что она по ночам не спит, ворочается, боится, что шов разойдётся. Сказать, что ей страшно. Что ей сорок два года, а чувствует она себя на семьдесят.
Не скажет. Потому что Сергей не любит, когда ноют.
– Ладно, – Сергей вздохнул, будто делал одолжение. – Езжай. Только давай договоримся.
Алёна подняла глаза.
– О чём?
Сергей шагнул в комнату. Подошёл к чемодану, бесцеремонно отодвинул в сторону стопку белья и сел на край кровати. Кровать жалобно скрипнула.
– У меня сестра звонила. Ирка.
У Алёны внутри всё похолодело. Она аккуратно, стараясь не делать резких движений, присела на пуфик у трюмо.
– И что Ирка?
– У неё проблема. Они с общежития съезжают, там ремонт, трубы меняют, жить невозможно. Надо перекантоваться недельку-другую. А тут ты уезжаешь. Квартира пустая стоит. Ну я и подумал…
Алёна молчала. Она смотрела на Сергея и видела, как он отводит глаза. Когда Сергей отводит глаза, это значит, что он уже всё решил, а её мнение – пустая формальность.
– Подумал, – повторила Алёна. – А спросить?
– Вот спрашиваю.
– Нет, Серёж. Спрашивают до того, как решение приняли. А ты уже всё за меня решил, я же вижу.
Сергей нахмурился. Голос стал жёстче.
– Алён, ну а что мне делать? Ирка с двумя детьми на улице окажется. У неё мальчик и девочка, им раздельные комнаты положены, она в общаге с ними в одной конуре мучилась. Я обещал помочь.
– Ты обещал. А меня спросить забыл.
– Так я спрашиваю сейчас. Ну пожалуйста. Поживут пару недель, ты даже не заметишь. Тем более тебя всё равно не будет.
Алёна прикрыла глаза. В виске запульсировало – то ли давление, то ли начинающаяся мигрень. Она потёрла пальцами переносицу.
– Серёж, это не просто квартира. Это бабушкино наследство. Я здесь выросла. Каждый угол родной. А Ирка… она же не одна приедет. Она с детьми приедет. И с собакой.
– Ну и что? Собака маленькая, йорк.
– Йорк линяет. У меня на него аллергия.
– Раньше не было.
– Раньше я с йорком в одной квартире не жила.
Сергей встал. Прошёлся по комнате, задел плечом висящее на стене зеркало, оно качнулось. Алёна машинально поправила.
– Слушай, – сказал Сергей уже другим тоном, усталым и раздражённым. – Ты вообще понимаешь, что я между вами разрываюсь? Ирка – моя сестра. У неё муж – козёл, алименты платит через раз, она еле концы с концами сводит. Я не могу её бросить. А ты…
– А я – что?
– А ты сидишь на своей квартире, как Кощей над златом. Детей у нас нет, тебе тут одной пусто. А тут семья поживёт, оживление будет.
Алёна почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от обиды даже – от усталости. Она так устала это слышать. Что детей нет. Что квартира большая. Что она эгоистка. Что ей бы радоваться, что родственники мужа хотят к ним приехать, а она нос воротит.
– Оживление, – тихо повторила она. – Я из больницы только вышла. Мне нельзя нервничать. Врач сказал: строго ограничить стресс. Ты понимаешь?
Сергей остановился. Посмотрел на неё сверху вниз.
– Понимаю. Поэтому ты и едешь в свой санаторий. Отдохнёшь, расслабишься. А тут всё пучком будет. Ирка поможет: уберёт, приготовит. Ты же вечно жалуешься, что я тебе не помогаю. А тут будет кому.
– У меня есть домработница. Она раз в неделю приходит.
– Ну и зачем деньги платить, когда сестра за спасибо сделает?
Алёна открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Спорить бесполезно. Сергей всегда так: он не слышит. Он слышит только то, что хочет услышать.
– А мама? – спросила она. – Твоя мама тоже приедет?
Сергей оживился.
– Да, на выходные. Она давно Иркиных детей не видела. Соскучилась. И брат двоюродный обещал заехать, он из Новгорода будет проездом.
– То есть у нас тут будут жить Ирка с двумя детьми и собакой, твоя мама и твой брат?
– Ну да. Комнат хватит. А ты же всё равно в отъезде.
Алёна посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали мелкой противной дрожью. Она спрятала их в складках халата.
– А я что? – спросила она почти шёпотом. – Я сам гостей должен встречать?
– В смысле?
– Ты. Ты должен встречать. Это твои гости. Ты будешь с ними сидеть, убирать, готовить?
Сергей усмехнулся.
– Я работаю, Алён. У меня график ненормированный. Ирка встретит, стол накроет. Она хозяйственная.
– В чужой квартире.
– Ну почему сразу чужая? – Сергей поморщился. – Ты опять за своё. Мы же семья.
Алёна молчала долго. Так долго, что Сергей начал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.
– Алён, ну ты чего? Я же по-хорошему. Ты едешь отдыхать, а у нас тут семейные дела. Всё честно.
Алёна подняла голову. Посмотрела на него в упор. Сергей выдержал взгляд, но ресницы дрогнули.
– Хорошо, – сказала она. – Пусть живут.
Сергей просиял.
– Ну вот и договорились! А то я уж думал…
– Только одно условие.
– Какое?
– Мой кабинет не трогать.
Сергей дёрнулся, будто его ударили. Замялся.
– Ну, Алён… Понимаешь, там же комнатка маленькая. А у Ирки двое детей. Им тесно в одной комнате. Я думал, они в зале разместятся, а кабинет под детскую…
– Я сказала – не трогать. – Алёна говорила тихо, но в голосе появилась сталь. – Там мои книги. Там бабушкин секретер. Там фикус, которому двадцать лет. Там коллекция чая, которую я собирала десять лет. Если хоть одна вещь сдвинется с места – я не знаю, что сделаю.
Сергей отступил на шаг.
– Ладно, ладно, не тронем. Переночуют пару дней в зале, ничего страшного.
– Ни одного ящика. Ни одной полки. Ты меня понял?
– Понял, сказал же.
Он подошёл к ней, наклонился, чмокнул в макушку.
– Отдыхай. Развейся. Тут всё пучком будет. Я позвоню.
Вышел. В коридоре зашуршал пакетами – наверное, искал что-то. Потом хлопнула входная дверь.
Алёна осталась одна. Она сидела на пуфике и смотрела на чемодан. Чемодан был почти собран. Осталось положить несессер и тапочки. И кофту – она уже лежала.
Алёна взяла в руки телефон. На экране высветилось напоминание: вылет завтра в 11:20, не забыть выпить таблетки.
Она открыла переписку с мамой. Написала: всё хорошо, не волнуйся, я справлюсь.
Потом удалила, не отправив.
Подошла к окну. На подоконнике в горшке стоял фикус – старый, корявый, с толстым стволом и блестящими тёмно-зелёными листьями. Алёна провела пальцем по самому крупному листу.
– Ничего, – сказала она шёпотом. – Я скоро вернусь.
За окном темнело. Где-то в городе Сергей ехал к сестре – договариваться о переезде. Ирка, наверное, уже собирает вещи. Дети бегают по комнате, собака лает, свекровь звонит соседкам и жалуется на невестку, которая опять куда-то укатила, бросила семью.
Алёна закрыла чемодан.
Она ещё не знала, что через шесть дней будет сидеть в такси по пути в аэропорт, судорожно искать билеты на ближайший рейс, а в наушниках будет играть голос подруги Лены: Алён, они стену снесли. Твой кабинет разобрали по кирпичику. Ирка в твоём халате ходит.
Но это будет потом.
А пока Алёна застегнула молнию, выключила свет и легла спать.
Завтра утром у неё самолёт.
Санаторий назывался «Лазурный берег», но моря отсюда не было видно. Трёхэтажный корпус советской постройки с облупившейся краской стоял в глубине парка, и до пляжа нужно было идти пятнадцать минут по тенистой аллее. Алёна ходила туда только раз.
Вода оказалась холоднее, чем она ожидала, а заходить в неё было запрещено – шов ещё нельзя было мочить. Она просто посидела на скамейке, глядя на чаек, и вернулась в номер.
Номер был маленький, чистый, с высокими окнами и скрипучим полом. Бельё пахло крахмалом и чужим кондиционером. Алёна раскладывала вещи в узкий шкаф и старалась не думать о доме.
Но не думать не получалось.
Первые два дня она звонила Сергею утром и вечером. Он отвечал коротко, сквозь зубы.
– Всё нормально. Ирка готовит. Дети бегают. Устал как собака.
– Фикус полил?
– Полил, полил.
– Не кривой?
– Что?
– Фикус. Ты сказал, Ирка его чуть не уронила.
– А, да. Стоит. Всё, Алён, у меня совещание.
Гудки.
Алёна смотрела на погасший экран и думала, что надо было попросить прислать фото. Но просить было как-то неловко. Сергей не любил, когда его контролируют. Особенно по мелочам.
На третий день она позвонила в обед.
– Сереж, привет. Как там?
– Нормально.
– Что делаешь?
– Работаю.
Пауза. Алёна слышала на заднем плане детский крик и лай.
– А почему дети кричат? Ты же на работе.
– Я из дома работаю. Ирка в магазин ушла, я за старшего.
– А мама?
– Мама завтра приедет. Слушай, тут такое дело…
Алёна напряглась.
– Какое?
– Мы тут решили небольшой ремонт сделать. Пока тебя нет, чтоб не пылить потом при тебе.
– Какой ремонт?
– Да так, косметика. Стены подкрасить. Иркин знакомый сделает дёшево. Ты же давно хотела обои поменять.
– Я хотела через год. Мы договаривались накопить и сделать нормальный евроремонт.
– Ну, год – это долго. А тут случай подвернулся. Алён, не парься, всё под контролем.
– Какие стены? В какой комнате?
– В зале. И в прихожей чуть-чуть.
Алёна промолчала. Ей показалось или Сергей говорил слишком быстро? Слишком бодро?
– Сереж, ты помнишь наше условие? Кабинет не трогать.
– Да помню, помню. Кабинет – табу. Всё, Алён, целую.
Он отключился быстрее, чем она успела попрощаться.
Алёна положила телефон на тумбочку. Посидела, глядя в окно. За окном качались сосны, и ровный шум ветра успокаивал. Но внутри что-то скребло.
Вечером она не выдержала и позвонила Лене.
Лена работала во фрилансе, сидела дома и часто забегала к Алёне – то кошку покормить, то цветы полить, то просто поболтать. Ключ у неё был, Алёна сама дала перед отъездом.
– Лен, привет. Ты давно у нас была?
– Ой, Алёнка, привет! Да сегодня забегала, кошке корм купила, новый наполнитель. А что?
– Ну как там вообще? – Алёна старалась, чтобы голос звучал спокойно. – Тишина?
Лена замялась.
– Ну… тишина, в общем-то. Только…
– Что?
– Да я, может, лезу не в своё дело. Но у вас там ремонт, да?
Алёна сжала трубку.
– Какой ремонт?
– Ну, стены. Я зашла, а у вас в зале обои содраны. И штукатурка сбита. Пылища страшная. Я чуть не закашлялась. А Ирка ваша сидит на кухне, чай пьёт. Сказала, Сергей велел не обращать внимания, это типа сюрприз тебе.
– Сюрприз, – повторила Алёна.
– Ну да. Я спрашиваю, а где Сергей? Она говорит, на работе. А дети по квартире носятся, собака лает. Я боялась, что они на фикус твой налетят.
– Фикус цел?
– Стоит в углу. Но его кто-то подвинул. Он теперь не у окна, а у двери.
Алёна почувствовала, как защемило в груди. Фикус стоял у окна двадцать лет. Бабушка поставила его туда, потому что он любит свет.
– Ладно, – сказала она. – Спасибо, Лен.
– Алён, ты только не нервничай. Может, они правда хотят как лучше.
– Может.
Она попрощалась и долго сидела, глядя в одну точку. Потом встала, подошла к окну. За стеклом мерно качались сосны. Внизу, на лавочке, две пенсионерки в платочках обсуждали погоду. Обычная санаторная жизнь. Обычный вечер.
Алёна снова взяла телефон.
Сергей не брал трубку. Она позвонила пять раз – абонент недоступен. Написала сообщение: «Перезвони, срочно».
Ответ пришёл через час: «На совещании. Всё норм».
Она не спала почти до трёх.
Утром, после физиопроцедур, Алёна сидела в холле и пила минералку. Телефон завибрировал. Лена.
– Алён, ты можешь говорить?
– Да.
– Я сейчас опять зашла. Кошка у тебя нервная, я подумала, может, корм сменить. И тут такое…
Лена запнулась.
– Что?
– Ты только не волнуйся. Я, может, зря лезу. Но у вас в коридоре стены нет.
– Как это – нет?
– Ну, той стены, которая кабинет от гостиной отделяла. Её сломали. Полностью. Там проём и кусок арматуры торчит. Я заглянула – в кабинете шкаф разобран, книги в коробках. И секретер твой… Алён, у секретера ножка отломана.
Алёна молчала. Минералка в стакане дрожала мелкой рябью.
– Алён? Ты слышишь?
– Слышу.
– Я Ирку спросила: что происходит? А она мне: так Сергей разрешил, мы тут перепланировку делаем, будет большая студия. Алён, это же незаконно, да? Несущая стена или нет?
– Я не знаю. Я не знаю.
– Ты Сергею звонила?
– Он не берёт.
Лена вздохнула.
– Алён, тут ещё вот что. Я не хотела говорить, но ты уж сама решай. Ирка в твоём халате ходит.
– В каком халате?
– В шёлковом, розовом. Тот, который ты в коробке хранила, с кружевами. Ты говорила, это тебе мама из Италии привезла, ты его даже не надевала.
Алёна закрыла глаза. Она помнила этот халат. Мама привезла его прошлой весной, сказала: «На выход, для настроения». Алёна убрала его в шкаф – берегла. Всё ждала особого случая.
– И ещё, – Лена говорила тихо, будто боялась. – Она твои серьги надела. Бабушкины, с изумрудами. Я думала, может, ты ей подарила?
– Не дарила.
– Я так и поняла. Алён, она их не снимает. Даже в магазин в них ходит.
Алёна нажала отбой.
Она сидела в холле санатория, сжимая в руке остывший стакан. Мимо проходили люди в халатах и тапочках, звенели чашки, кто-то смеялся. Обычный курортный день. А у неё внутри всё оборвалось.
Она набрала Сергея.
Сброс.
Ещё раз.
Сброс.
На пятый раз он ответил раздражённым голосом:
– Что случилось? Я на объекте, клиент рядом.
– Ты стену сломал.
Пауза.
– Алён, ты чего? Какая стена?
– В моей квартире. Стена между гостиной и кабинетом. Ты её сломал.
– А, это. Ну да, мы её убрали. Она же не несущая, я узнавал. Теперь зал просторнее будет. Ты же сама жаловалась, что тесно.
– Я не жаловалась. Я этого не хотела. Мы договаривались: кабинет не трогать.
– Алён, ну перестань. Ну подумаешь, стена. Мы всё восстановим, если надо. Но Ирка сказала, что так намного лучше. Кстати, она дизайн придумала, тебе понравится.
– Ирка сказала? Ирка?
– Ну да. Она со вкусом, ты знаешь.
– Где мои вещи? Где книги? Где секретер?
– Всё в коробках, в подвале. Аккуратно сложили, ничего не пропало.
– У секретера ножка отломана.
– Да там чуть-чуть, приклеят. Алён, ну что ты из мухи слона раздуваешь? Люди стараются, тебе сюрприз хотят сделать, а ты…
– Я не просила сюрпризов. Я просила ничего не трогать.
– Ладно, извини. Мы думали, ты обрадуешься.
Алёна молчала. У неё тряслись руки, и она боялась, что голос сорвётся.
– Сергей, – сказала она наконец. – Бабушкины серьги. Где они?
– Какие серьги?
– С изумрудами. В комоде, в верхнем ящике. Они там лежали.
– А, эти. Ирка сказала, ты ей обещала на выпускной племянницы. Она давно хотела.
– Я ничего не обещала.
– Ну, значит, я обещал. Какая разница? Они же старые, ты их всё равно не носишь. А Ирке – обновка, радость человеку.
Алёна медленно, очень медленно выдохнула.
– Ты отдал мои бабушкины серьги своей сестре без моего согласия.
– Алён, ну что ты как чужая. Мы же семья. У нас всё общее.
– У нас ничего не общее. Квартира – моя. Вещи – мои. Бабушка – моя. Серьги – мои. И я не разрешала их брать.
Сергей тяжело вздохнул, как вздыхают на неразумного ребёнка.
– Ладно, вернёт. Попросишь – отдаст. Ты только не кричи.
– Я не кричу.
– Вот и молодец. Отдыхай, лечись. Тут всё пучком будет.
– Сергей…
– Всё, Алён, клиент ждёт. Позвоню вечером.
Гудки.
Алёна сидела в холле, пока солнце не перестало светить в окна и лампы не зажглись под потолком. Потом медленно поднялась, дошла до номера, легла на кровать.
Она не плакала. Слёз не было. Был холод где-то в груди и звон в ушах.
Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Она перевернула его. Написала сообщение Лене: «Сфотографируй, пожалуйста. Всё».
Лена прислала фото через полчаса.
Алёна смотрела на экран и не узнавала свою квартиру.
В зале не было стен. Точнее, стены были, но не те. Исчезла перегородка, которая отделяла маленький кабинет от гостиной. Теперь это было одно большое пространство, заваленное мешками со строительным мусором. Посередине стоял её диван, заляпанный белой краской. На диване валялась детская куртка.
На втором фото – секретер. Бабушкин секретер из карельской берёзы, с резными ножками и потайными ящичками. Одна ножка была отломана и стояла рядом, прислонённая к стенке.
На третьем – коробки. Книги, свёрнутые в рулоны, торчали из картонных ящиков. Алёна узнала корешок своего любимого Достоевского – он был надорван.
Четвёртое фото Алёна долго не решалась открыть. Но открыла.
На кухне, в её розовом шёлковом халате, с её бабушкиными серьгами в ушах, сидела Ирка. В одной руке у неё была сигарета, в другой – чашка с кофе. Она улыбалась в камеру, видимо, Лена сказала что-то смешное. Ирка выглядела совершенно счастливой.
Алёна отложила телефон.
Встала.
Подошла к окну.
За окном давно стемнело, и сосны качались чёрными тенями на фоне звёздного неба.
– Я хотела тебя выкинуть, – сказала Лена в трубку. – Но побоялась. Она же сестра, вдруг ты обидишься.
– Не выкинула – и хорошо, – ответила Алёна. – Это вещдок.
– Что?
– Ничего. Лен, спасибо тебе.
– Ты что собираешься делать?
Алёна посмотрела на чемодан. Он стоял в углу, полупустой – она так и не разобрала его до конца, всё ждала, что через две недели поедет обратно.
– Еду домой, – сказала она. – Завтра утром.
– Алён, у тебя же процедуры. Лечение.
– Лечение не поможет, если у меня сердце разорвётся.
Лена помолчала.
– Может, тебя встретить?
– Не надо. Я сама.
Алёна нажала отбой и открыла приложение авиакомпании. Билет на завтра был. Утренний рейс, в 9:20. Место в хвосте, самое дешёвое.
Она нажала «купить».
Телефон пискнул: подтверждение оплаты, посадочный талон, не забудьте зарегистрироваться онлайн.
Алёна зарегистрировалась.
Потом открыла чат с Сергеем. Долго смотрела на пустую строку. Написала:
«Завтра прилечу. Ключи у меня. Буду ориентировочно в 12».
Отправила.
Через минуту пришёл ответ:
«Зачем? У тебя же лечение».
Алёна не ответила.
Она сидела на краю кровати и смотрела на чемодан. Потом встала, достала из шкафа кофту цвета морской волны – ту самую, которую так долго укладывала перед отъездом, – и аккуратно положила её сверху.
Чемодан был готов.
Она легла, выключила свет, но не спала. Смотрела в потолок и слушала, как за стеной шумит лифт.
В три часа ночи телефон снова зажужжал. Сергей.
«Ты чего молчишь? Я волнуюсь».
Она не ответила.
«Алён, ну прости. Мы всё исправим. Стены новые поставим. Обои поклеим. Ирка серьги завтра снимет».
Она смотрела на эти строки и не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды. Только усталость. Такую тяжёлую, что руки не поднимались взять телефон.
«Алён, ты меня слышишь?»
Она выключила звук и перевернулась на другой бок.
За окном начинало светать.
Самолёт приземлился в половине одиннадцатого.
Алёна не брала багаж, только ручную кладь – тот самый чемодан, который она собирала шесть дней назад. Выходя из аэропорта, она поймала такси и назвала адрес. Водитель кивнул, тронулся с места, и город поплыл за окном: сначала бетонные развязки, потом спальные районы, потом знакомые улицы.
Алёна смотрела на дома и не узнавала их. Всё стало каким-то чужим, будто она уезжала не на неделю, а на годы.
Она не предупредила Сергея, что взяла билет на ранний рейс. Вчерашнее сообщение – «буду ориентировочно в 12» – оставляло ему форс-мажор. Она нарочно написала позже, чем прилетала на самом деле. Хотела застать всё как есть. Без подготовки, без причёсанных версий.
Такси остановилось у подъезда.
– Ждать? – спросил водитель.
– Нет, спасибо.
Алёна расплатилась, вышла. Подняла голову. Окна её квартиры на четвёртом этаже были открыты настежь, и оттуда доносились звуки: детский смех, лай, голоса. Кто-то громко разговаривал.
Она зашла в подъезд. Поднялась на лифте. Подошла к двери. Достала ключи.
Ключ не вставлялся.
Алёна попробовала ещё раз. Потом ещё. Ключ упирался во что-то твёрдое внутри замка, не проваливался до конца.
Она постояла секунду, глядя на дверь. Потом убрала ключи в карман и нажала звонок.
За дверью стало тихо. Голоса оборвались, лай смолк. Слышен был только топот – кто-то бежал к двери.
Щёлкнул замок. Дверь открылась.
На пороге стоял Сергей. В спортивных штанах и майке, небритый, с банкой пива в руке. Он смотрел на неё так, будто увидел привидение.
– Ты чего? – спросил он. – Завтра же вторник. Я думал, ты во вторник…
Алёна отодвинула его плечом и переступила порог.
Пахло пылью, табаком и чем-то кислым. В прихожей было темно – лампочка перегорела, и вместо неё торчали два провода. На полу валялись кроссовки, детские куртки, раскрытый зонт. К стене прислонён лист гипсокартона, весь в белых потёках.
Алёна прошла дальше.
В зале её встретила пустота. Нет, не пустота – разруха. Диван, на котором они обычно сидели с Сергеем, был задвинут в угол и завален одеялами. На нём лежал чей-то телефон, валялись огрызки яблок. Стену, которой раньше не было, теперь действительно не было. Точнее, она была, но вся в дырах: торчали куски арматуры, свисали оборванные провода. Пол застелен газетами, газеты пропитаны чем-то липким. В углу стоял её фикус.
Алёна подошла ближе.
Фикус был жив, но листья поникли, а два нижних – пожелтели и свернулись. Кто-то переставил горшок с подоконника в тёмный угол, где солнца не бывало никогда.
– Я поливал, – сказал Сергей за спиной. – Честно. А оно почему-то вянет.
Алёна не ответила. Она смотрела на фикус, и у неё внутри всё сжималось. Бабушка посадила этот росток в день её рождения, когда Алёне исполнилось семь лет. Двадцать пять лет фикус рос у окна, пережил три переезда, ремонт, смерть бабушки. Никогда не болел.
Она отвернулась и пошла в кабинет.
Точнее, туда, где раньше был кабинет.
Сейчас там зиял пустой проём. Комнаты больше не существовало. От стены остался только неровный край, заклеенный малярным скотчем. На полу – груда мусора: куски обоев, сломанные доски, какие-то тряпки.
Бабушкиного секретера не было. Книг не было. Коллекции чая не было.
– Где вещи? – спросила Алёна. Голос звучал глухо, будто не её.
– В подвале, – Сергей стоял в дверях, мялся. – Мы аккуратно сложили. Всё целое.
– У секретера ножка сломана.
– Да приклеим, я же сказал. Это Ирка случайно задела, когда шкаф двигали. Она не специально.
– Где Ирка?
Сергей мотнул головой в сторону кухни.
– Там. Завтракает.
Алёна пошла на кухню.
Картина, открывшаяся ей, была хуже любой фотографии.
За столом, на её любимом месте у окна, сидела Ирка. На ней был тот самый розовый шёлковый халат – распахнутый, не завязанный. Под халатом – майка и домашние штаны. В ушах поблёскивали бабушкины серьги с изумрудами. В зубах – сигарета. Прямо над её головой висел знак, который Алёна собственноручно клеила: «У нас не курят».
Напротив Ирки сидела свекровь, Людмила Павловна. Перед ней стояла чашка с чаем, и она сосредоточенно размешивала сахар, не поднимая глаз.
На полу, вокруг стола, носились дети. Мальчик лет десяти гонял машинку, девочка помладше таскала за хвост йорка. Собака визжала, но не кусалась.
– Здрасьте, – сказала Алёна.
Ирка подняла голову. Улыбнулась. Спокойно, без тени смущения.
– О, приехала. А мы тебя не ждали. Сказали же – во вторник.
– Я изменила планы.
– Ну проходи, чего в дверях стоять. Чай будешь?
Алёна смотрела на её уши. Серьги качнулись, когда Ирка повернула голову.
– Сними.
– Что?
– Серьги. Сними.
Ирка дотронулась до мочки, будто забыла, что на ней. Пожала плечом.
– А, эти. Так мне Серёжа подарил. Красивые, да?
– Серёжа тебе их не дарил. Это мои серьги. Бабушкины. Сними.
Ирка перевела взгляд на брата. Сергей стоял в дверях кухни и смотрел в пол.
– Серёж, – сказала Ирка. – Ты чего молчишь? Скажи ей.
Сергей кашлянул.
– Алён, ну правда, чего ты сразу… Я же объяснял. Мы думали, ты не против.
– Я против. Я с первой минуты была против. Ты отдал мои вещи без спроса. Ты снёс стену в моей квартире. Ты поменял замки.
– Замки я поменял, потому что старый барахлил, – быстро сказал Сергей. – Я тебе новые ключи сделал, вот они, на тумбочке лежат.
– Ты не имел права.
– Имел. Я здесь прописан.
Алёна посмотрела на него долгим взглядом.
– Прописка – это не право собственности. Квартира моя. Бабушкино наследство. Я получила её до брака, и ты это знаешь.
– Ну и что? – вмешалась Людмила Павловна, не поднимая глаз от чашки. – Мы ж не чужие. Семья. Подумаешь, бумажка.
Алёна перевела взгляд на свекровь.
– Бумажка, говорите?
– Ну да. Жили бы себе мирно, детей бы нарожали, а то всё мышиная возня: моё, твоё. Нет бы поделиться.
Алёна молчала. Свекровь продолжила, не дождавшись ответа:
– Ирка вон с двумя намыкалась, а у тебя комнаты пустуют. Не по-людски это. Надо, чтоб родня рядом была. Помогать друг другу.
– Я не просила помощи.
– А ты не проси, мы сами видим, кому помощь нужна. Ирка с детьми в общаге мучилась, пока Серёжа не позвал. А ты на курортах отдыхаешь.
– Я на реабилитации, – сказала Алёна. – После операции.
Свекровь махнула рукой.
– Операция у неё. Вон у меня подруга, Зинаида Степановна, ей всю грудь удалили, так она через месяц на грядках картошку сажала. А ты молодая ещё, чего разлёживаться.
Алёна не ответила. Она смотрела на Ирку. Ирка по-прежнему сидела в её халате, с её серьгами, и спокойно допивала кофе.
– Ты выйдешь из-за стола? – спросила Алёна. – Это моё место.
Ирка хмыкнула.
– Какая разница, чьё место. Мы тут все свои. Сереж, скажи ей.
Сергей переминался с ноги на ногу.
– Алён, ну давай не при всех. Потом поговорим.
– Нет, – сказала Алёна. – Потом не будем. Я хочу, чтобы все ушли. Сегодня. Сейчас.
Ирка отставила чашку. Посмотрела на брата.
– Серёж, ты слышал? Она нас выгоняет.
– Я слышу, – глухо ответил Сергей.
– И ты молчать будешь?
Сергей поднял глаза на Алёну.
– Алён, ну куда они пойдут? У них даже вещей половина здесь. Мы же ремонт делали, всё разобрано. Дай хоть неделю, чтоб обратно собраться.
– Неделю?
– Ну хоть три дня.
Алёна смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял чужой человек. Мужчина, с которым она прожила семь лет, боялся сказать своей сестре, что та должна уйти. Он готов был просить у жены отсрочку для оккупантов.
– Нет, – сказала Алёна. – Сегодня.
Ирка встала. Резко, стул скрипнул по линолеуму.
– А знаешь что? – голос её стал тонким, злым. – Ты не имеешь права нас выгонять. Я тебе не чужая, я сестра твоего мужа. И дети здесь прописаны.
Алёна замерла.
– Что?
– То. Мы Игорёшку прописали. Постоянно. Теперь он здесь законно живёт. И меня без него не выпишут, потому что я мать-одиночка.
Алёна перевела взгляд на Сергея.
Сергей смотрел в угол. Лицо у него было серое.
– Это правда? – спросила Алёна.
– Алён, мы хотели как лучше…
– Ты прописал чужого ребёнка в моей квартире?
– Он не чужой, он мой племянник. Я – брат, я имею право. В паспортном столе сказали: если я прописан, я могу прописать несовершеннолетнего родственника.
– Без моего согласия?
– Ну, они спросили. Я сказал, что ты не против.
Алёна молчала. Долго. Так долго, что в кухне стало тихо – даже дети перестали возиться, даже собака затихла.
– Ты сказал, что я не против, – повторила она.
– Алён, ну прости. Я думал, ты поймёшь. Это же на время.
– На какое время?
Сергей не ответил.
Ирка усмехнулась, поправила халат на груди.
– Вообще-то это теперь и наши вопросы. Ты замужем, Алёна. У вас с Серёжей совместный бюджет, совместное имущество. Квартира – не твоя личная, а семейная. Так что не выступай.
Алёна смотрела на неё. Потом перевела взгляд на Сергея.
– Ты ей это сказал? Что квартира не моя?
Сергей молчал.
– Ты знаешь, что это ложь. Ты ходил со мной к нотариусу, когда я оформляла наследство. Ты подписывал бумагу, что не претендуешь. Ты всё знаешь.
Сергей молчал.
– Я спрашиваю, – Алёна повысила голос. – Ты ей сказал, что у тебя нет прав на эту квартиру?
– Сказал, – выдавил Сергей. – Но она говорит, это несправедливо.
– Несправедливо, – эхом повторила Ирка. – Семь лет живёте, а она тебя как квартиранта держит. Ничего, скоро суды отменят эти ваши брачные договоры. Всё будет по-честному.
Алёна вышла из кухни.
Она прошла в прихожую, достала телефон, открыла контакты. Нашла номер. Нажала вызов.
– Алло, – сказала она. – Полиция? Мне нужна помощь. В мою квартиру незаконно проникли и отказываются уходить.
Сзади раздался топот. Сергей выскочил в коридор.
– Ты что делаешь? С ума сошла?
Алёна не обернулась.
– Адрес: Ленина, 24, квартира 48. Да, я собственник. Да, документы есть. Жду.
Она нажала отбой.
– Ты идиотка, – зашипел Сергей. – Ты понимаешь, что ты делаешь? Это моя семья! Мать! Сестра! Ты их позоришь!
– Они позорили себя сами.
– Алёна!
Она повернулась к нему.
– Ты. Снёс. Стену. В моей. Квартире. Ты отдал мои вещи. Ты прописал чужого ребёнка. Ты украл мои серьги. И ты смеешь говорить мне про позор?
Сергей отступил на шаг.
– Я ничего не крал. Ирка просто взяла поносить.
– Это кража. И ты это знаешь.
Из кухни выбежала Людмила Павловна.
– Что тут происходит? Ты милицию вызвала? Ты что, сумасшедшая? У неё дети! Куда они пойдут ночью?
– День, – сказала Алёна. – На часах половина первого. День.
– Какая разница! Ты их на улицу выгоняешь!
– Я их не выгоняю. Я прошу освободить мою собственность.
Свекровь всплеснула руками.
– Господи, за что нам такое наказание! Сыночек, и зачем ты на ней женился? Ни стыда, ни совести.
Ирка стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Серьги в ушах покачивались.
– Ну и что ты сделаешь? – спросила она. – Приедет полиция, составит протокол. И что дальше? У нас ребёнок прописан. Нас просто так не выселят. Месяцами будут суды тянуться.
Она улыбнулась.
– А ты пока поживёшь с нами. Вместе веселее.
Алёна смотрела на неё. Потом опустила глаза на халат – розовый шёлк, итальянское кружево, мамин подарок. На груди – тёмное пятно, похожее на пролитый кофе.
– Сними халат, – сказала Алёна. – Последний раз прошу.
Ирка пожала плечом.
– Не сниму. Нравится мне. И серьги тоже нравятся. Серёжа подарил.
– Он не дарил.
– А для меня – подарил.
В дверь позвонили.
Сергей дёрнулся, но Алёна опередила его. Она подошла к двери, открыла.
На пороге стояли двое: мужчина в форме и женщина в гражданском, с удостоверением.
– Здравствуйте, – сказала женщина. – Вы вызывали?
– Да, – ответила Алёна. – Проходите.
Полицейские переступили порог. Мужчина оглядел прихожую, гору обуви, разобранный замок на входной двери.
– Что случилось?
Алёна говорила спокойно. Чётко. Без дрожи в голосе.
– Я собственник этой квартиры. Свидетельство о праве собственности есть, могу предоставить. Данные граждане – свекровь, сестра мужа и её дети – проживают здесь без моего согласия. На требование освободить помещение отвечают отказом.
Женщина посмотрела на Сергея.
– Вы кто?
– Я муж, – Сергей шагнул вперёд. – Мы в браке. Это моя сестра и мать. Они приехали в гости.
– В гости – на неделю, – сказала Алёна. – Я уезжала на реабилитацию после операции. Когда вернулась, обнаружила в квартире посторонних, а также самовольную перепланировку и порчу имущества.
Полицейский – мужчина – повернулся к Ирке.
– Ваши документы?
Ирка нахмурилась.
– А зачем? Я сестра.
– Документы, пожалуйста.
Ирка нехотя пошла в комнату. Вернулась с паспортом.
Полицейский пролистал.
– Прописка?
– Постоянная, – с вызовом ответила Ирка. – У меня ребёнок здесь прописан. Несовершеннолетний. Так что имеем полное право.
Полицейский посмотрел на Алёну.
– Ребёнок прописан. Вы давали согласие?
– Нет. Я была в отъезде. Муж оформил регистрацию без моего ведома.
– У меня справка есть, – Ирка метнулась к тумбочке, выхватила сложенный лист. – Вот. УФМС. Всё законно.
Алёна молча смотрела на справку.
Женщина-полицейский взяла документ, прочитала.
– Регистрация оформлена по заявлению отца ребёнка? – спросила она.
– Дяди, – поправила Ирка. – Сергей – родной дядя. Он прописан здесь постоянно.
– Собственник – Алёна Сергеевна. Её подпись где?
Ирка дёрнула плечом.
– Она была в отъезде. Но Серёжа сказал, она не против.
– Я против, – сказала Алёна. – И никогда не была против.
Полицейские переглянулись.
– Вам нужно обратиться в суд, – сказала женщина. – Регистрация – это административная процедура. Если она оформлена с нарушением, её можно оспорить. Но сейчас, на месте, мы не можем выселить семью с несовершеннолетним ребёнком.
Ирка торжествующе улыбнулась.
– Я же говорила.
– Однако, – продолжила женщина, – мы фиксируем факт конфликта и отсутствия согласия собственника на проживание. Это будет отражено в протоколе. Рекомендую вам, – она повернулась к Ирке, – решить вопрос мирно и освободить помещение в кратчайшие сроки. Иначе суд будет на стороне собственника.
Ирка скривилась.
– Подумаешь.
Полицейские составили протокол, взяли объяснительные. Алёна предъявила свидетельство о праве собственности, паспорт. Сергей мялся в углу, отвечал односложно.
Когда дверь за полицией закрылась, в прихожей повисла тишина.
Ирка стояла, прислонившись к стене, и сверлила Алёну взглядом.
– Ну и дура, – сказала она. – Только время потратила. Ничего ты не сделаешь.
Алёна не ответила. Она прошла в спальню, закрыла дверь, села на кровать.
Телефон в руке дрожал. Она открыла контакты, нашла номер. Нажала вызов.
– Здравствуйте, – сказала она. – Мне нужна консультация по жилищному праву. Срочно.
Ей дали номер адвоката. Она набрала.
– Слушаю.
– Меня зовут Алёна. У меня проблема. В моей квартире без моего согласия прописали чужого ребёнка. И отказываются выселяться.
– Собственность добрачная?
– Да.
– Муж прописан?
– Да.
– Его доля есть?
– Нет.
– Ребёнок – его?
– Нет, племянник.
Адвокат помолчал.
– У вас есть доказательства, что вы не давали согласия на прописку?
– Я была в другом городе. Переписка есть. Свидетели.
– Хорошо. Если прописка оформлена без вашего ведома, это нарушение. И для паспортного стола, и для мужа. Статья 322.2 Уголовного кодекса. Фиктивная регистрация.
– Что мне делать?
– Завтра идти в УФМС с заявлением. И готовить иск в суд о выселении и снятии с регистрационного учёта. Кроме того, подавайте на развод. Это укрепит вашу позицию.
– Развод?
– Если вы не в браке, его прописка – просто формальность. Собственник может потребовать выселения бывшего члена семьи. Это быстрее.
Алёна молчала.
– Вы меня слышите? – спросил адвокат.
– Да. Спасибо.
– Если нужна помощь с иском, обращайтесь. Запишите телефон.
Она записала. Попрощалась. Отложила телефон.
В коридоре кто-то ходил. Слышен был голос Сергея, он говорил тихо, виновато. Ирка перебивала его, резко, зло.
– Да не бойся ты её! Никуда она не денется. У неё кроме тебя никого нет.
Алёна закрыла глаза.
Она сидела так долго. Потом встала, подошла к шкафу, достала с верхней полки пустую сумку. Начала складывать вещи.
Через десять минут в спальню вошёл Сергей.
– Ты чего? – спросил он. – Куда собралась?
– К маме.
– Зачем?
– Затем, что здесь я не могу находиться.
Сергей вздохнул.
– Алён, ну давай успокоимся. Переночуй сегодня. Завтра решим.
– Я не могу здесь ночевать. Здесь чужие люди. В моей постели спит чужой ребёнок.
– Ну поспи на диване.
– На диване, который заляпан краской?
Сергей промолчал.
Алёна застегнула сумку.
– Я позвоню завтра, – сказала она. – Ключи оставляю. Мои вещи чтобы не трогали. Всё остальное – завтра.
Она вышла в коридор. Ирка стояла у входа в зал, скрестив руки.
– Уходишь? – спросила она. – Правильно. Остынь.
Алёна посмотрела на неё. На розовый халат. На серьги.
– Ты их снимешь, – сказала она. – Я обещаю.
Ирка усмехнулась.
– Посмотрим.
Алёна открыла дверь. Выйдя на лестничную клетку, она обернулась.
Сергей стоял в прихожей и смотрел на неё. У него был растерянный вид, как у ребёнка, который не понимает, за что его наказывают.
– Алён, – сказал он. – Ты вернёшься?
Она не ответила.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
В подъезде пахло сыростью и кошками. Где-то наверху хлопнула дверь. Алёна стояла на площадке и смотрела на лифт.
Она не плакала.
Она думала о том, что завтра утром надо ехать в МФЦ. Писать заявление. Искать юриста. Собирать документы.
А ещё – звонить маме. И говорить, что брак, который мама не одобряла семь лет назад, всё-таки развалился.
Лифт приехал. Двери открылись.
Алёна вошла внутрь и нажала кнопку первого этажа.
Три месяца спустя
Мировой судья участка № 12 сняла очки и посмотрела поверх них в зал.
– Истец, вы настаиваете на расторжении брака?
Алёна сидела на скамье слева. Прямая спина, руки сложены на коленях. Светло-серая блузка, минимум косметики, волосы убраны в низкий пучок. За три месяца она похудела на пять килограммов и научилась смотреть в одну точку, не моргая.
– Настаиваю.
– Ответчик, ваша позиция?
Сергей сидел напротив, через проход. Он пришёл в той самой спортивной майке, в которой Алёна застала его в день возвращения. Свекровь пыталась надеть на него пиджак, но он отмахнулся. Сейчас он смотрел в пол и мял в руках паспорт.
– Я не согласен, – сказал он глухо. – Семью сохранить надо.
– Истец на примирение не согласна?
– Нет, – сказала Алёна. – Не согласна.
Судья вздохнула. Она видела такие дела каждый день. Женщина с усталыми глазами, мужчина, который не понимает, почему всё рухнуло, и свёкры на галёрке, готовые разорвать невестку голыми руками.
– Брак расторгнут, – сказала судья. – Решение может быть обжаловано в течение месяца. Исковое заявление о разделе имущества не поступало?
– Нет, – ответила Алёна. – Совместно нажитого имущества нет. Квартира приобретена до брака, брачный договор не заключался.
– Есть машина! – выкрикнула Людмила Павловна с заднего ряда. – У них машина есть, «Киа»! Сережа платил!
– Машина куплена на мои средства, – ровно сказала Алёна. – Продана год назад, деньги потрачены на ремонт загородного дома родителей мужа. Чек о переводе есть в материалах дела.
Судья полистала бумаги.
– Да, вижу. Вопросов нет.
Людмила Павловна открыла рот, чтобы возразить, но Сергей дёрнул её за рукав.
– Мам, не надо.
– Как это не надо? Пусть докажет!
– Я уже доказала, – сказала Алёна, не оборачиваясь. – Тридцать семь страниц доказательств.
Судья постучала молоточком.
– Тишина в зале. Стороны, прошу соблюдать порядок.
Алёна поднялась.
– Можно идти?
– Да. С решением ознакомитесь в канцелярии.
Она взяла сумку, повернулась и пошла к выходу. Мимо Сергея, мимо свекрови, мимо Ирки, которая сидела в конце зала и демонстративно рассматривала ногти.
На Ирке были другие серьги. Дешёвые, позолоченные, с синими стёклышками. Бабушкины изумруды она сняла ровно через неделю после того визита полиции – сняла и спрятала, но Алёне не вернула. Сказала: потерялись.
Алёна не поверила. Но серьги – это был не главный бой.
Главный бой ждал её в районном суде, где рассматривался иск о выселении и снятии с регистрационного учёта несовершеннолетнего Игоря, десяти лет, и его матери Ирины, временно проживающих без законных оснований.
Туда Алёна пришла через две недели после развода.
Зал был больше, окна выше, судья – мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и быстрым взглядом.
– Истец Алёна Сергеевна, поддерживаете иск?
– Да.
– Ответчики? Ваша позиция?
Ирка встала, поправила юбку. На ней был новый костюм – вишнёвый, с блестящей ниткой. Видимо, собралась как на праздник.
– Мы не согласны. У нас несовершеннолетний ребёнок прописан на законных основаниях. Мой брат – родственник собственника, имеет право.
– Ваш брат – бывший муж собственника, – поправил судья. – Брак расторгнут.
– Ну и что. А ребёнок при чём? Ребёнка выселять нельзя, это же Конституция.
Судья посмотрел в бумаги.
– Регистрация оформлена без согласия собственника. Истец находилась в другом городе на лечении, что подтверждается путёвкой, авиабилетами и медицинскими документами. Уведомления о предстоящей регистрации не получала.
– Она знала! – выкрикнула Ирка. – Серёжа ей говорил, она не возражала!
– Я возражала, – сказала Алёна. – У меня есть переписка. Вот здесь, – она положила на стол судьи распечатанные скриншоты. – Четвертое июня, тринадцатое июня, семнадцатое июня. Я пишу мужу: кабинет не трогать, вещи не трогать, сестру не прописывать. Он отвечает: всё понял, договорились.
Судья читал. Ирка заерзала.
– Это она подделать могла.
– Проведём экспертизу, – ровно сказала Алёна. – Если ответчик настаивает.
Ирка замолчала.
Вызвали свидетелей.
Первой вызвали Лену.
– Представьтесь.
– Елена Викторовна, подруга истицы.
– Расскажите суду, что вам известно.
Лена волновалась. Голос её дрожал, но говорила она чётко.
– У Алёны есть ключи от квартиры. Я приходила кормить кошку и поливать цветы, пока она была в санатории. Первый раз – через два дня после её отъезда. Всё было нормально. Второй раз – через неделю. Уже содрали обои в зале. Третий раз – за два дня до её возвращения. Я увидела, что стена снесена, вещи вынесены, книги в коробках в подвале. А Ирка ходит в её халате и серьгах.
– Вы сообщили об этом истице?
– Да. Сразу. И фотографии отправила.
– Фотографии приобщены к делу, – сказал судья.
Ирка вскочила.
– Это клевета! Халат она мне сама давала!
– Чем подтвердите? – спросил судья.
– Сережа, скажи!
Сергей поднялся со своего места. Он выглядел хуже, чем на разводе. Небритый, глаза красные. Мать что-то шептала ему, но он отмахнулся.
– Я… – начал он. – Ну, она не давала прямо. Но Ирка думала, что можно.
– Думала, – повторил судья. – Ответчик Ирина, у вас есть доказательства, что истица дарила вам личные вещи или разрешала их носить?
Ирка молчала.
– В таком случае суд квалифицирует изъятие имущества как самоуправство. Истица вправе требовать возмещения ущерба отдельным иском.
– Я верну! – выкрикнула Ирка. – Подумаешь, халат.
– Халат итальянского производства, – сказала Алёна. – Чек приобщён. Стоимость – сорок две тысячи рублей. Серьги – антиквариат, экспертиза оценила в сто тридцать тысяч. Книги девятнадцатого века, три экземпляра, общая оценка – сто десять тысяч. Секретер карельской берёзы, повреждён, реставрация – пятьдесят тысяч.
– Вы с ума сошли, – прошептала Ирка. – Это же старьё.
– Это семейные реликвии, – сказала Алёна. – Которые вы уничтожили.
Судья сделал пометку.
– По вопросу возмещения ущерба стороны могут урегулировать спор в досудебном порядке либо заявить отдельный иск. Сейчас мы рассматриваем законность проживания и регистрации.
Пришла очередь эксперта из МФЦ.
Женщина в очках, с тощей папкой, говорила сухо и официально:
– Регистрация несовершеннолетнего произведена на основании заявления дяди – Сергея Викторовича. Согласие собственника жилья не запрашивалось. Это нарушение регламента. Сотрудник, принявший заявление, уволен. Регистрацию признали ошибочной, готовится распоряжение об аннулировании.
– Почему сразу не аннулировали? – спросил судья.
– Требовалось решение суда. Собственник не могла лично подать заявление, находилась в другом регионе, а по доверенности – не успели.
Ирка побелела.
– То есть как – аннулируют? А мой ребёнок? Он где теперь будет прописан?
– По месту жительства матери, – ответил судья. – У вас есть постоянная регистрация?
– В общежитии, но там ремонт, трубы меняют…
– Это не вопрос юрисдикции суда. Регистрация признана недействительной. Суд удовлетворяет требование истца о снятии несовершеннолетнего с регистрационного учёта.
Ирка вцепилась в скамью.
– А я? Я сама где буду жить?
– Вы проживали без регистрации, – судья посмотрел на неё поверх очков. – Ваше пребывание в квартире истицы незаконно. Суд обязывает вас освободить помещение в течение семи дней с момента вступления решения в законную силу.
– Семь дней! – закричала Ирка. – Куда я с двумя детьми за семь дней? На улицу?
– Вы можете арендовать жильё, – сказал судья. – Или обратиться в органы опеки.
Ирка повернулась к брату.
– Серёжа! Ты слышишь? Ты будешь молчать?
Сергей поднялся. Посмотрел на Алёну. Та сидела неподвижно, глядя прямо перед собой.
– Алён, – сказал он. – Ну дай им хотя бы месяц. Ну пожалуйста.
Алёна молчала.
– Ты чего добиваешься? Чтобы Ирка с детьми в подвале жила? У неё ипотека, алименты не платят, она еле тянет.
Алёна повернула голову.
– А я, – сказала она тихо, – по-твоему, не тяну? Я три месяца на успокоительных. Я до сих пор не могу спать в своей кровати, потому что там спал чужой ребёнок. Я нашла свой фикус в углу, умирающий от отсутствия света. Я три недели искала бабушкины книги, а когда нашла – у них были вырваны страницы. Детьми, Серёжа. Твои племянники рисовали фломастерами на Достоевском.
Сергей молчал.
– И ты просишь меня пожалеть их.
– Они не со зла.
– А какая разница?
Судья постучал молоточком.
– Стороны, прошу соблюдать порядок. Истица, вы хотите что-то добавить?
Алёна покачала головой.
– Нет. Всё уже сказано.
– Тогда суд удаляется для вынесения решения.
Через двадцать минут решение огласили.
Иск удовлетворить. Ответчиков выселить. Несовершеннолетнего Игоря снять с регистрационного учёта. Вопрос о возмещении ущерба выделить в отдельное производство.
Ирка плакала. Не стесняясь, навзрыд, размазывая тушь по щекам. Людмила Павловна поддерживала её под локоть и шипела на Алёну такие слова, от которых охрана попросила их выйти.
Сергей сидел, уронив голову на руки.
Алёна собрала документы, положила их в папку, встала.
– Алёна, – окликнул Сергей. – Подожди.
Она остановилась.
– Что?
– Мы можем поговорить? Просто поговорить.
– О чём?
– О нас.
Алёна посмотрела на него. На его осунувшееся лицо, на седину, которой не было три месяца назад. На руки, которые когда-то держали её в роддоме, когда она лежала с угрозой выкидыша. Ребёнка тогда сохранить не удалось, и Сергей сказал: ничего, ещё родим. Но не родили. А потом перестали и пытаться.
– Нет, – сказала она. – Не о чем.
Она вышла из зала.
На улице было жарко, июль пек асфальт. Алёна дошла до скамейки в сквере у суда, села, закрыла глаза.
В сумке зазвонил телефон.
Мама.
– Алёнушка, ну как?
– Выиграла.
– Выселят?
– Да.
Мама вздохнула.
– Ты как?
– Устала.
– Приезжай. Я борщ сварила.
– Приеду.
Она отключила звонок и долго сидела, глядя на фонтан. Вода падала вниз, разбивалась на миллионы брызг, и в каждой плясало солнце.
Через три дня Алёна пришла в свою квартиру.
Ключ – наконец-то новый, сделанный ею самой, – легко провернулся в замке. Дверь открылась.
В квартире было пусто.
Ирка съехала вчера. Увезла детей, собаку, горы пакетов и чемоданов, которые Алёна ни разу не видела раньше. Увезла даже те вещи, которые не привозила, – Алёна нашла в кладовке чужую зимнюю куртку и детские сандалии, забытые в спешке.
Куртку и сандалии она сложила в пакет и выставила на лестничную клетку. Пусть забирают, если вернутся.
В квартире пахло чужой жизнью. Табаком, дешёвыми духами, детским потом и собачьей шерстью. На стенах остались следы от скотча. В углу зала валялся огрызок яблока, уже почерневший.
Алёна взяла веник и совок, подмела.
Потом нашла тряпку, вымыла полы.
Потом открыла все окна настежь и включила чайник.
Чайник был пуст. Кто-то вылил остатки воды, но не налил новую.
Она налила, поставила кипятиться. Достала из шкафа единственную уцелевшую чашку – старую, бабушкину, с выщербленным краем. Ирка её не взяла, потому что не нашла: Алёна спрятала её перед отъездом в самый дальний угол серванта, за праздничный сервиз.
Чайник закипел.
Алёна налила себе чай и села на подоконник. Тот самый, где двадцать пять лет стоял фикус.
Фикус был здесь. Она привезла его от мамы два дня назад, отходила, отпоила удобрениями. Он пока не дал новых листьев, но и старые больше не желтели. Стоял на своём законном месте – у окна, поближе к солнцу.
В дверь позвонили.
Алёна не двинулась.
Позвонили ещё раз, длинно, настойчиво.
Она вздохнула, слезла с подоконника, пошла открывать.
На пороге стоял Сергей.
Он был прилично одет – рубашка, брюки, даже галстук. В руках держал букет бордовых роз и пакет с фруктами.
– Привет, – сказал он.
Алёна молчала.
– Можно войти?
– Зачем?
– Поговорить.
– Мы уже говорили.
– Я не о том. Я о нас.
Алёна прислонилась плечом к косяку.
– Серёж, нет никаких нас. Мы развелись.
– Бумажка.
– Не только бумажка. Ты стену снёс. Ты сестру привёл. Ты вещи мои раздавал. Ты ребёнка чужого прописал.
– Я дурак, – сказал Сергей. – Я признаю. Мать надавила, Ирка ныла. Я не устоял.
– А я должна устоять за всех?
Он молчал.
– Я тебя не прощаю, – сказала Алёна. – Не сейчас. Может, никогда.
– Я подожду.
– Не надо ждать. Иди.
Сергей постоял ещё минуту. Потом положил цветы и пакет на тумбочку в прихожей, повернулся и пошёл к лифту.
Алёна закрыла дверь.
Она вернулась на кухню. Чай остыл. Она вылила его, налила новый. Села обратно на подоконник.
Цветы остались лежать в прихожей.
Она не стала их забирать.
Прошёл месяц.
Алёна подала иск о возмещении материального ущерба. Суд присудил выплатить ей четыреста восемьдесят тысяч рублей: за секретер, за книги, за халат, за серьги, за восстановительный ремонт стены.
Ирка получила повестку, явилась на заседание, кричала, что денег нет, что Алёна её разорит, что дети голодают. Судья развёл руками: ущерб доказан, оценка проведена, решение обжалуйте, если не согласны.
Обжаловать Ирка не стала. У неё не было денег на адвоката.
Сергей выплачивал долг частями. По пять тысяч, по десять. Приставы арестовали его зарплатную карту, и теперь он получал только прожиточный минимум.
Алёна не брала эти деньги. Она открыла отдельный счёт и переводила их туда. Сама не знала зачем. Может, на реставрацию книг. Может, на новый секретер. Может, просто чтобы лежали.
Она вернулась на работу через две недели после суда. Бухгалтерия, отчёты, квартальные балансы. Коллеги смотрели на неё с жалостью, но ничего не спрашивали. Она была благодарна им за это.
По вечерам она сидела на кухне, пила чай и смотрела на фикус.
Он пошёл в рост.
Однажды, в конце августа, Алёна разбирала коробки, которые вытащила из подвала. Книги были спасены не все. Три тома Достоевского пришлось выбросить – их изрисовали фломастерами так густо, что текст нельзя было прочитать. Остальные она протирала влажной тряпкой и ставила на новые полки, купленные в ИКЕА.
В одной из коробок, на самом дне, под слоем пупырчатой плёнки, лежал бархатный мешочек.
Алёна замерла.
Она развязала тесёмки.
Внутри, переложенные ватой, лежали бабушкины серьги. Обе. Изумруды тускло блеснули в свете настольной лампы.
Алёна долго смотрела на них. Потом аккуратно завязала мешочек и убрала в шкатулку.
Она не знала, забыла их Ирка или подбросила нарочно. Спрашивать не хотелось.
Серёг больше не было. Ни в ушах, ни на душе.
В начале сентября позвонила Лена.
– Алён, привет. Ты как?
– Нормально.
– Я тут мимо вашего дома проезжала, – Лена запнулась. – Там Ирку видела.
– Где?
– У подъезда. С детьми. Она к Сергею приходила, что ли. Он теперь у матери живёт, ты знаешь?
– Знаю.
– Она серьёзная такая, не улыбалась. Я думала, подойду, спрошу про серьги, но побоялась.
– Не надо, – сказала Алёна. – Серьги нашлись.
– Правда? Где?
– В коробке. Наверное, обронила, когда собиралась.
– И ты молчала?
– А что говорить?
Лена помолчала.
– Ты простишь её?
– Нет, – сказала Алёна. – Не прощу. Но серьги вернулись. И фикус живой. И стена скоро будет восстановлена. Этого достаточно.
Она попрощалась и положила трубку.
За окном темнело. Фикус стоял на подоконнике, развернув листья к последнему вечернему солнцу.
Алёна налила себе чай, села в кресло и открыла книгу.
Ту самую, лёгкий детектив, который мама сунула в чемодан четыре месяца назад. Она так и не дочитала его в санатории.
На двадцать третьей странице она уснула.
Спала без снов, впервые за долгое время.
Утром, проснувшись, Алёна подошла к фикусу.
Новый лист. Маленький, ярко-зелёный, ещё не до конца развернувшийся. Торчал из верхушки смешно и упрямо.
Она улыбнулась.
За окном начинался новый день.
