Максим положил вилку на тарелку и откашлялся. Я подняла глаза от борща — он так делал, когда хотел о чём-то попросить.
— Слушай, Оль, мама снова звонила, — начал он, разглядывая свою тарелку. — Просит приехать.
— Конечно, съездим! — я кивнула. — Что нужно привезти?
— Ты не поняла, — он поморщился. — Она просит тебя приехать. К Виктору Ивановичу. Ухаживать.
Пальцы сами собой застучали по столешнице. Я остановила их, сжав ладонь в кулак.
— Но она же сама за ним ухаживает, — слова вылетели быстрее, чем я успела их обдумать. — И потом, он меня… ну, ты же знаешь, как он ко мне относится. Да и твоя мама тоже не в восторге от меня.
— Какая теперь разница, кто кого любит, — Максим скрестил руки на груди. — Маме нужна помощь. Она говорит, не справляется одна.
— А я-то тут при чём? Это твой отчим. Он тебя растил.
— Ты же работаешь из дома, — он говорил так, будто объяснял очевидное. — А я целый день на работе. К тому же, посмотри на сиделок — все женщины. Ты хоть одного мужика среди них видела?
Холод пробежал по спине. Я отодвинула тарелку.
— Нет, не видела. Потому что мужчины не приучены носить за чужими людьми… — я запнулась, подбирая слова, — заниматься такими вещами. А я, между прочим, не горю желанием делать это для человека, который относился ко мне как к мусору.
— Оля, ну что ты начинаешь! — голос Максима стал жёстче. — Человек тяжело болен. Маме уже много лет. Это же твоя семья, в конце концов!
Моя семья? — мысль обожгла. Та самая семья, которая каждый день точила меня, как ржавчина железо?
— Твоя семья истрепала мне все нервы, когда мы у них жили, — я говорила быстро, слова наскакивали друг на друга. — Ни одного дня без придирок. Ни одного!
Максим отвернулся к окну. За стеклом догорал серый вечер.
Я лежала в темноте съёмной квартиры и слушала, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту. Постельное бельё пахло свежестью — я сменила его только вчера. Мягкая ткань касалась щеки.
Почему я должна? — вопрос вертелся в голове. Почему именно я?
Виктор Иванович. Даже имя его вызывало напряжение в плечах. Как он врывался в комнату без стука, когда у меня шло совещание по скайпу. «Покажи, как в банк зайти! Сейчас покажи, я сказал! К тебе отец мужа пришёл, а ты уважить не можешь?»
Коллеги слышали его крик. Я видела их лица на экране — смущённые, неловкие. Приходилось отключаться, извиняться, потом наверстывать упущенное.
А Ирина Павловна. «Что за гадость ты сварила? Почему яйцо не разбила в суп? Как можно не знать, что любит мой сын!»
Я разбивала яйцо. Но Максим сказал, что не любит так. Сказал тихо, когда мамы не было рядом. А потом смотрел, как она меня отчитывает, и молчал.
Руки задрожали. Я сжала их под одеялом, ждала, пока дрожь пройдёт.
Нет. Я так больше не могу.
Вдох. Выдох. Ровно.
— Ну что, подумала? — Максим спросил это через два дня, наливая себе чай. — Когда поедем?
Я стояла у плиты, помешивала макароны.
— Подумала.
— Отлично! Тогда я сейчас маме позвоню. Что передать — когда приедете?
— Я не поеду, — сказала я, не оборачиваясь. — Вообще. Никогда.
Ложка в его руке замерла над чашкой.
— То есть как — никогда?
— Так и есть. Завтра я съезжаю отсюда. И подаю на развод.
Он поставил чашку так резко, что чай расплескался на стол.
— Какой развод? Ты о чём вообще? — в голосе появилось раздражение. — Мы же любим друг друга!
Я выключила плиту. Повернулась к нему. Говорила быстро, слова сыпались, как горох из дырявого мешка:
— Тебе только кажется, что мы любим друг друга. На самом деле мы любили одного человека — тебя. Я любила тебя, и ты любил себя. Так что ты продолжишь делать то, что делал всегда. Только уже без меня. Я больше не буду составлять тебе компанию в этом.
— Не говори ерунды, — он встал, придвинулся ближе. — Они тебя ждут. Маме нужна помощь.
— Им нужна не я. Им нужна бесплатная сиделка, — я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Вот и всё.
— Ты понимаешь, что сейчас говоришь? — его лицо было совсем близко. — Я могу согласиться на развод. Подумай, на что ты идёшь!
— Я уже подумала. Последнее время только этим и занимаюсь.
— Это твоё окончательное решение?
— Да. И бесповоротное.
Я развернулась и вышла из кухни. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали, но я шла прямо, не оглядываясь.
Через полчаса я уже стояла в прихожей с рюкзаком. Максим сидел на диване, уткнувшись в телефон. Не поднял головы, когда я закрывала дверь.
Лестница пахла сыростью и старой краской. Каблуки стучали по ступенькам — громко, отчётливо. Я считала шаги. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре.
В кармане завибрировал телефон. Я достала его, не останавливаясь. Максим.
Сбросила вызов.
На улице было свежо. Ветер трепал волосы. Я поправила лямку рюкзака и пошла к остановке.
Телефон снова завибрировал. Теперь сообщение: «Подумай ещё. Это ошибка».
Я убрала телефон в карман, не ответив.
Квартира встретила тишиной. Я щёлкнула выключателем — мягкий свет лампы разлился по комнате. Поставила рюкзак у стены, сняла куртку.
Прошла к окну. За стеклом мерцали огни ночного города. Где-то внизу проехала машина, осветив фарами мокрый тротуар.
Я села на кровать. Постельное бельё было новое, пахло порошком. Провела ладонью по ткани — мягкая, приятная.
Это теперь моё. Только моё.
В сумке лежали ключи от квартиры Максима. Я достала связку, повертела в руках. Металл был холодный.
Встала, взяла ключи и вышла на улицу. Возле подъезда стояла урна. Я посмотрела на ключи последний раз и бросила их внутрь. Звон металла о металл — и всё.
— Девушка, вы ключи уронили! — окликнул меня мужчина, проходивший мимо.
— Я их не уронила. Я их выбросила.
— Зачем?
— Они от моей прошлой жизни, — я улыбнулась. — Я её закрыла. Ключи больше не нужны.
Он непонимающе покачал головой и пошёл дальше.
Я вернулась в квартиру. Села к столу, открыла ноутбук. На экране высветилось письмо от начальника: «Ольга, поздравляю с повышением. Обсудим детали завтра».
Закрыла ноутбук. Легла на кровать, глядя в потолок.
Всё будет хорошо. Теперь точно будет.
Телефон Максима разрывался от звонков. Он смотрел на экран — мама. Взял трубку.
— Сынок, ну когда вы приедете? — голос Ирины Павловны дрожал. — Я не спала всю ночь. Он меня совсем измотал. Попроси Олечку, пусть купит что-нибудь успокоительное в аптеке. И пусть сразу привезёт — она же свободная! Мне нужно срочно к парикмахеру. А Виктору Ивановичу надо часто менять… ну, ты знаешь.
Максим потер переносицу.
— Мам, забери волосы в хвост. Тебе идёт. А успокоительное у тебя в шкафчике в ванной есть, я видел.
— А Оля где? Почему она не может приехать?
— Мы разводимся, — выдохнул он. — Вот так. Ты же этого хотела. Довольна?
Молчание. Потом — крик:
— Ты с ума сошёл?! Сейчас разводиться?! Не мог потерпеть?! Я тут одна должна всё тащить?! Я думала, Оля поможет! А ты — на развод! Вот как ты о матери заботишься!
Гудки.
Максим сидел в темноте и смотрел в одну точку.
Как же я теперь без неё?
Парк шумел листвой. Я шла по дорожке, слушая, как под ногами шуршит опавшая листва. Пахло сыростью и хвоей. Где-то вдалеке смеялись дети.
Присела на скамейку. Ветер трепал волосы, холодил щёки. Я закрыла глаза.
Я свободна.
Не от Максима. Не от его родителей.
Я свободна от страха. От необходимости быть удобной. От вечного чувства вины.
Открыла глаза. Небо было серым, низким. Но мне показалось, что где-то там, за облаками, пробивается свет.
Достала телефон. Максим прислал ещё три сообщения. Я удалила их, не читая.
Встала и пошла дальше. Шаг за шагом. Дыхание ровное, спокойное.
Вечером я сидела у окна с чашкой чая. Ноутбук светился на столе — дописывала отчёт. Пальцы бегали по клавишам быстро, привычно.
За окном зажглись фонари. Город жил своей жизнью — машины, люди, огни в окнах чужих квартир.
А я жила своей.
Закрыла ноутбук. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Усталое лицо, растрёпанные волосы. Но глаза — спокойные.
Всё было непросто. Но я сделала выбор.
Допила чай. Поставила чашку на стол. Выпрямила спину.
Теперь я сама хозяйка своей жизни.
И это было правдой.
Завтра будет новый день. Новая работа с повышением. Новые планы.
Новая я.
Я выключила свет и легла спать. Сон пришёл быстро — глубокий, спокойный.
Впервые за много месяцев.
