В прихожей несло тяжелыми сладкими духами и нафталином, который Инна Борисовна, кажется, раскладывала даже в карманы гостям. Еще из кухни тянуло чем-то пережаренным. От этой смеси у Вероники к горлу подкатывал ком, но она держала лицо.
— Ника! Ну сколько можно ждать? — голос свекрови долетел из гостиной, перекрывая звон вилок. — У нас нарезка кончилась, а ты в телефоне сидишь!
Вероника стояла у зеркала в коридоре, глядя на свое отражение. Бледная, в строгом платье, которое ей шло, но сейчас казалось какой-то робой. В руках она сжимала смартфон. Экран светился уведомлением от службы грузоперевозок: «Машина подана. Ожидание 10 минут».
— Иду, Инна Борисовна, — тихо ответила она.
В гостиной за большим раздвижным столом сидел «цвет нации» — подруги свекрови из жилищного комитета, какие-то тетки с начесами и Павел, её муж. Он сидел по правую руку от матери, раскрасневшийся от крепких напитков, и подкладывал ей лучший кусок птицы.
— Ой, Вероничка, — скривила губы тетка с начесом. — А что ты такая кислая? Муж старается, работает, маму радует, а ты как неродная.
Павел даже не поднял глаз. Он был занят — выбирал косточки из мяса для мамы.
— Да какая она родная, — громко, чтобы слышали все 15 человек, заявила Инна Борисовна. — Так, приживалка. Живут в квартире Паши, он всё на себе тянет, а она только наряды меняет. Вон, платье новое опять. Лучше бы о детях думала.
Вероника поставила блюдо с нарезкой на стол. Руки не дрожали. Внутри всё просто выключилось.
— Квартира, Инна Борисовна, оформлена на Павла, это верно, — четко произнесла она. — Только плачу за неё я. И ремонт делала я. И вот это угощение, которое вы едите, куплено на мою премию.
За столом повисла тишина. Слышно было только, как возится мопс свекрови под столом.
Павел поперхнулся.
— Ника, ты чего? Перегрелась? Сядь и молчи. Мама шутит.
— Шутит? — Вероника посмотрела на мужа. На человека, с которым прожила четыре года. На его бегающие глазки, на влажный лоб. — А когда ты вчера забыл закрыть почту на ноутбуке, это тоже была шутка?
Павел изменился в лице. Пятна румянца на щеках стали серыми.
— О чем ты? — прошипела свекровь. — Не смей портить мне юбилей! Ты здесь никто, подавай тарелки! И чтоб я твоего голоса не слышала!
Вероника улыбнулась. Этой фразы она и ждала.
— Тарелки? Хорошо.
Она взяла со стола стопку чистых закусочных тарелок. Подняла их повыше — и разжала пальцы.
Грохот бьющегося фарфора был похож на хлопок. Осколки разлетелись во все стороны, попав в салаты, в заливное, в декольте изумленной тетки с начесом.
— Ты с ума сошла?! — взвизгнул Павел, вскакивая.
— Нет, Паша. Я в полном порядке. Я наконец-то прозрела, — Вероника достала из сумочки сложенный вчетверо лист бумаги и бросила его в центр стола, прямо в оливье. — Почитайте, гости дорогие. Это выписка со счета моего мужа.
Инна Борисовна схватила лист испачканными пальцами.
— Три года ты мне врал, что копишь на загородный дом, — голос Вероники стал жестким. — Мы жили на мою зарплату. Я отказывала себе в отдыхе, ходила в старом пальто, приводила себя в порядок в обычной поликлинике. А ты переводил мамочке по 50 тысяч каждый месяц. На лекарства.
— Это мой сын! Он имеет право помогать матери! — взвизгнула свекровь, комкая бумагу.
— Помогать? — Вероника рассмеялась. — А кредит на неотложное восстановление полгода назад? 800 тысяч рублей. Я взяла его на себя, потому что у тебя, Паша, репутация в банках испорчена. Ты чуть не плакал у меня в ногах, говорил, что мама ходить не сможет.
Вероника обвела взглядом притихших гостей.
— А вчера я увидела письмо. «Уважаемая Инна Борисовна, ваш новый автомобиль готов к выдаче». Тяжелые повреждения суставов быстро прошли, правда? Колеса крутятся, руль вертится.
Павел рухнул обратно на стул, закрыв лицо руками.
— Вон отсюда! — заорала свекровь. — Вон! Чтоб ноги твоей здесь не было! Паша, выстави её!
— Я уйду, — кивнула Вероника. — Только сначала заберу свое.
Она достала телефон и нажала кнопку вызова.
— Алло? Да, поднимайтесь. Третий этаж, квартира 15. Дверь открыта.
— Кто поднимается? — насторожился Павел.
В коридор вошли двое крепких мужчин в зеленых комбинезонах. От них веяло свежестью улицы — самым приятным для Вероники в этот вечер.
— Что это значит? — Инна Борисовна схватилась за грудь, картинно закатывая глаза.
— Это значит, что шоу начинается, — Вероника повернулась к грузчикам. — Ребята, видите этот кожаный диван, на котором сидит именинница? Он мой. Чек и договор у меня в папке. Выносите.
— Что?! — свекровь подскочила, забыв про свое состояние.
— Телевизор на стене — мой. Подарок моих родителей. Снимайте. Сервант — мой. Я покупала его год назад.
Гости начали поспешно вылезать из-за стола, прижимая сумки. Паника нарастала.
— Ты не имеешь права! — орал Павел, пытаясь загородить телевизор. — Это общее!
— Ошибаешься, милый, — Вероника показала папку с документами. — Ты официально не работаешь уже два года. А все крупные покупки оплачены с моей личной карты. Я юрист, Паша. Я сохраняю каждый чек. Даже на это мясо на столе.
Следующие двадцать минут напоминали погром. Грузчики работали молча и быстро. Они вынесли плазму, оставив на обоях светлый прямоугольник. Вынесли дорогое кресло-качалку, в котором любил дремать Павел. Начали разбирать диван прямо посреди комнаты.
Инна Борисовна бегала вокруг них, пытаясь накинуться на грузчика с полотенцем, но тот лишь вежливо отодвигал её плечом:
— Мамаша, не мешайте работать. Техника безопасности.
— Ника! Остановись! — Павел схватил её за локоть. В его глазах стояли слезы. — Мы же семья! Ну ошибся я, ну сглупил! Мама продаст машину, мы всё вернем! Не позорь нас!
Вероника стряхнула его руку, как грязь.
— Семья? Семья — это когда люди доверяют друг другу, Паша. А не когда один пашет, а второй ворует деньги из дома, чтобы купить маме игрушку.
Она подошла к столу, где в луже красного сухого мокли остатки салата. Сняла с пальца кольцо.
— Держи. Сдашь куда-нибудь — хватит на первое время. А то ведь за квартиру теперь платить некому.
— Ты блефуешь! — крикнула свекровь, прижимая к груди вазу. — Квартира на Паше! Ты пойдешь на улицу!
— Квартира под залогом, — устало объяснила Вероника. — С завтрашнего дня я перестаю отдавать деньги. Ее заберут через три месяца. А я… я сняла себе жилье. Маленькое, зато без паразитов.
Она кивнула грузчикам, которые уже выносили технику.
— Всё, уходим.
На улице шел мокрый снег. Вероника села в такси. Телефон разрывался: звонил Павел, потом с чужого номера звонила свекровь, потом снова Павел.
Она заблокировала всех.
В новой квартире было пусто. Из мебели — только матрас на полу и коробки. Вероника села на него, обхватив колени. Ей должно было быть страшно. В 29 лет остаться одной, с какими-то долгами, без своего угла.
Но вместо страха стало намного легче дышать. Будто сняла тесные туфли, в которых ходила три года.
Развод был нервным.
Павел и Инна Борисовна бились за каждую ложку. Они принесли в суд справки о том, что Павел якобы не соображал, что делает.
Но Вероника подготовилась.
Она подала отдельный иск — чтобы долги признали личными тратами мужа. Иск к свекрови.
Судья долго смотрел выписки по счетам. Сверял даты: вот Вероника берет деньги, вот снимает их, вот Инна Борисовна вносит ровно ту же сумму за машину.
Совпадение? Суд так не подумал.
Машину у свекрови забрали за долги. Продали за копейки, чтобы закрыть счета Вероники.
Квартиру Павла забрали за неуплату — он так и не смог найти работу, чтобы потянуть расходы. Теперь они с мамой живут в её старой однушке на окраине, ютятся в одной комнате, потому что вторую пришлось сдать, чтобы отдавать деньги по суду.
Вчера Вероника встретила Павла в магазине. Он был в той самой куртке, которую она ему покупала три года назад. Потрепанный, с серым лицом. Выбирал самые дешевые продукты по акции.
Увидел её, дернулся, хотел подойти.
— Ника, привет. Ты как? Может…
Вероника посмотрела на него и не почувствовала ничего.
— Я спешу, Павел.
— Ну постой! Мама чувствует себя хреново, говорит, зря мы тогда… Слушай, займи пару тысяч? До зарплаты.
Она молча прошла мимо к кассе.
В её тележке лежали бутылка хорошего красного сухого, стейк и корм для кота, которого она завела неделю назад. Рыжего, наглого, который любил её просто так.
Выйдя из магазина, она почувствовала свежий зимний воздух. На улице было прохладно, шумели машины, но для неё это было лучше всего. Она знала, что больше никогда в жизни не будет подавать тарелки тем, кто её не ценит.
