— Послушай, Паша, мои метры не резиновые, и благотворительный фонд «Дожитие» я открывать не планировала! — голос невестки Марины звенел, как хрусталь в серванте, который вот-вот грохнется на пол. — Я не буду прописывать твою маму к нам, чтобы она получала московскую пенсию. Это мое окончательное слово. Точка. Абзац.
Валентина Ильинична замерла в прихожей, так и не опустив на ламинат тяжелую сумку с кабачками и банками соленых огурцов. Ключ в замке она повернула бесшумно — привычка библиотекаря со стажем. Хотела сделать сюрприз: приехать пораньше, нажарить котлет, чтобы дети пришли с работы, а дома пахнет уютом, а не этой их модной доставкой в картонных коробках.
Сюрприз удался. Только не для детей, а для нее.
Она осторожно, стараясь не скрипеть суставами, поставила сумку. Внутри предательски звякнуло стекло — трехлитровая банка с помидорами «Пальчики оближешь» возмутилась такому обращению.
— Марин, ну чего ты начинаешь? — голос сына звучал просительно и жалко. Так он в детстве выпрашивал жвачку в ларьке. — Это же просто формальность. Штамп в паспорте. Зато у мамы будет прибавка, социальная карта, проезд бесплатный. Ей в Твери на пятнадцать тысяч не разгуляться.
— Паш, ты вроде взрослый мужик, начальник отдела, а рассуждаешь как… романтик с большой дороги, — отрезала Марина. — Сегодня штамп, завтра она скажет, что в Твери поликлиника плохая и надо бы тут подлечиться месяцок. А послезавтра я обнаружу её рассаду на своем подоконнике и рейтузы на сушилке. Я эту квартиру в ипотеку брала, кровью и потом первый взнос зарабатывала, пока ты в свои «танчики» играл!
Валентина Ильинична прислонилась спиной к прохладной стене. Обидно? Немного. Но больше — смешно. Марина, конечно, девка хваткая, деловая. Работает логистом, вечно на телефонах, нервы как струны. Пашка при ней — как чемодан без ручки: и нести тяжело, и бросить жалко, вроде свой, родной.
Валентина Ильинична поправила берет, вздохнула и решительно нажала на дверную ручку, громко, чтобы слышно было.
— А вот и я! — провозгласила она, вплывая в коридор с улыбкой, достойной актрисы Гундаревой в лучшие годы. — Дверь открыта была, я уж испугалась, не обнесли ли вас! А вы тут, оказывается, семейный совет держите.
В кухне повисла тишина, плотная, как кисель. Марина поперхнулась чаем. Паша вскочил, опрокинув стул.
— Мама? А ты… давно тут?
— Да только вошла! — безбожно соврала Валентина Ильинична, скидывая туфли. — Фух, ну и пробки у вас. Пока с вокзала доберешься, можно успеть состариться и заново родиться. Мариночка, здравствуй, дорогая. Я вам тут гостинцев привезла. Витамины!
Она прошла на кухню, делая вид, что не замечает пунцовых щек невестки. Квартира у молодых была модная, в стиле «скандинавский минимализм». Это когда стенки серые, пол серый, мебель белая, и глазу зацепиться не за что, кроме как за пыль, которая на этом фоне видна идеально. Ни ковра тебе, ни штор нормальных — одни рулонные жалюзи, как в офисе. «Стерильно, как в операционной», — всегда думала Валентина, но вслух говорила: «Очень стильно, современно».
— Чайку нальете? — спросила она, усаживаясь за стол.
Марина, быстро взяв себя в руки (профессионал, что скажешь), включила электрический чайник.
— Конечно, Валентина Ильинична. Вы надолго к нам?
— На недельку, — беспечно махнула рукой свекровь. — Зубы надо проверить, у нас там врач уволился, а новый — коновал, только клещами дергать умеет. Да и соскучилась.
Паша переминался с ноги на ногу, бросая на жену виноватые взгляды. Он явно не знал, слышала мать их разговор или нет. Валентина решила их не мучить. Пока.
Вечер прошел в стиле «холодная война с элементами этикета». Ели привезенные Валентиной соленья и заказанную Мариной пиццу. Сочетание было дикое, как и сама ситуация. Валентина жевала кусок теста с пепперони, мысленно переводя его стоимость в килограммы свиной вырезки. «Четыреста рублей за кусок хлеба с колбасой. Уму непостижимо. На эти деньги можно кастрюлю рассольника сварить на неделю».
Но вслух она сказала:
— Вкусная лепешка. Только суховата. Майонезику бы.
Марина скривилась, словно съела лимон целиком:
— Валентина Ильинична, мы майонез не едим. Это холестерин и трансжиры.
— А, ну да, ну да. Здоровье прежде всего, — кивнула свекровь, вспоминая, сколько эта самая Марина выкуривает тонких сигарет на балконе, когда нервничает.
Ночью Валентине постелили в гостиной на диване. Диван был дизайнерский, красивый и жесткий, как скамья подсудимых. Она лежала, глядя в потолок, где мигал датчик пожарной сигнализации, и думала.
Думала она не о том, как несправедлива жизнь. И не о том, что Марина — мегера. Она думала о цифрах. Московская надбавка к пенсии — это, конечно, хорошо. Но цена вопроса? Жить в этом сером аквариуме, ходить на цыпочках, выслушивать про «не туда поставила чашку» и «зачем вы открыли форточку, у нас климат-контроль»?
В Твери у нее была «двушка» с высокими потолками. Старый, но любимый диван. Подруга Люся с третьего этажа, с которой они по пятницам пили наливку и смотрели турецкие сериалы. И, что самое главное, был Николай Степанович. Сосед по даче, вдовец, полковник в отставке, который еще очень даже ничего, особенно когда надевает парадный китель на 9 мая или чинит ей забор в майке-алкоголичке.
Паша этого не понимал. Для него Тверь была ссылкой, болотом. Он искренне считал, что спасает мать, вытаскивая её в Москву. А прописка нужна была не столько ради денег, сколько как первый шаг к переезду насовсем. «Продадим твою квартиру, вложимся в новостройку в Новой Москве, будешь жить рядом, внуков нянчить», — мечтал он.
«Ага, щас, — хмыкнула про себя Валентина, переворачиваясь на другой бок. — Внуков нянчить. Я своих уже вынянчила. Я только жить начала!»
Но сказать прямо: «Сынок, идите вы лесом со своей Москвой, у меня свидание с полковником в субботу», — она не могла. Обидятся. Не поймут. Мать в их понимании — это функция. Старая, добрая функция по производству пирожков и вытиранию носов.
Значит, надо действовать хитростью. Сделать так, чтобы они сами перекрестились, когда она уедет.
Операция «Невыносимая легкость бытия» началась утром вторника.
Марина и Паша ушли на работу рано. Валентина Ильинична осталась хозяйничать.
Первым делом она решила «навести уют». На сером диване появились вязаные салфеточки, которые она привезла с собой «на всякий случай». На кухонном столе, стерильно пустом, воцарилась вазочка с печеньем и конфетками «Коровка» (которые Марина ненавидела за прилипчивость к зубам).
Затем она занялась готовкой. Никаких изысков. Обычная, честная еда. Котлеты. Много котлет. С чесночком, с хлебушком, вымоченным в молоке. Запах жареного мяса и чеснока впитался в модные серые стены, в шторы-ролеты, в саму атмосферу скандинавского минимализма. Вытяжка, конечно, была мощная, но против советской кулинарной школы она была бессильна.
Когда Марина вернулась с работы, её ноздри хищно раздулись еще в лифте.
— Боже, чем это пахнет? Как в столовой №5, — простонала она, входя в квартиру.
— Мариночка, ужин готов! — просияла Валентина Ильинична, выходя в фартуке. — А то вы всё сухомяткой да сухомяткой. Мужику мясо нужно, а не этот твой… как его… киноа.
Марина окинула взглядом кухню. На идеально чистой индукционной плите стояла старая, закопченная сковорода (Валентина нашла её в недрах шкафа — видимо, осталась от предыдущих жильцов или была куплена в минуту слабости). Брызги жира, микроскопические, но заметные глазу перфекциониста, украшали фартук из керамогранита.
— Валентина Ильинична, спасибо, конечно, — процедила Марина, снимая туфли за тридцать тысяч рублей. — Но мы вечером стараемся не есть тяжелого. И… у нас для жарки есть специальная сковорода, с покрытием. Вы эту где взяли?
— Да та, с покрытием, какая-то хлипкая. Я её побоялась трогать, вдруг поцарапаю вилкой, — невинно хлопала глазами свекровь. — А эта — вещь! Чугун! Вечная!
За ужином Паша уплетал котлеты за обе щеки, нахваливая.
— М-м-м, вкус детства! Марин, попробуй, ну правда вкусно.
Марина жевала лист салата «Айсберг», глядя на мужа как на предателя родины.
— Паш, нам надо поговорить о бюджете на следующий месяц, — ледяным тоном перебила она гастрономический экстаз супруга. — У нас страховка на машину подходит, плюс я записалась на курс по нейролингвистическому программированию.
— Ой, а это что такое? — вклинилась Валентина. — Это чтобы людей зомбировать? Как Кашпировский?
— Это для профессионального роста, Валентина Ильинична. Чтобы карьера вверх шла. Это сейчас стоит немало.
Валентина Ильинична понимающе закивала:
— Конечно-конечно. Сейчас всё денег стоит. Вот у нас в Твери ЖКХ опять подняли. Грабеж средь бела дня. Я вот думаю… Если бы у меня пенсия московская была, я бы могла вам помогать. Ну, там, тысячу-другую подкинуть.
Марина замерла с вилкой у рта. Это был удар ниже пояса. Свекровь открыто пошла в атаку на тему прописки.
— Валентина Ильинична, — Марина отложила вилку. — Мы же уже обсуждали. Дело не в деньгах. Дело в принципах. Регистрация в Москве — это сложный вопрос. Это ответственность. А вдруг вы кредит возьмете? А коллекторы к нам придут?
— Я? Кредит? — Валентина искренне рассмеялась. — Милая, я слово «кредит» боюсь больше, чем пауков. Я даже чайник новый покупаю только с пенсии, отложив заранее. Это вы, молодежь, живете в долг. Ипотека, машина в кредит, телефоны в рассрочку. Вся жизнь — в аренду у банка.
Марина вспыхнула. Тема была болезненная.
— Зато мы живем сейчас, а не откладываем на «черный день», который и есть вся жизнь!
— Ну, живете-то вы хорошо, — примирительно сказала Валентина, обводя взглядом кухню. — Только вот нервные очень. Может, валерьяночки? Или вот у меня настойка есть, на кедровых орешках? Николай Степанович делал…
— Кто? — переспросил Паша.
— Да так, сосед, — быстро свернула тему Валентина. — Так что с пропиской-то, сынок? Ты же обещал узнать.
Паша поперхнулся котлетой. Он оказался меж двух огней. С одной стороны — мама с котлетами и чувством вины. С другой — жена с нейролингвистическим программированием и правом собственности на квартиру.
— Мам, ну мы… мы думаем. Это не быстро делается. Надо в МФЦ записаться, там очереди…
— Сейчас всё через Госуслуги, Паша, — добила его Марина. — За три минуты. Не ври матери. Просто скажи как есть.
Повисла пауза. Слышно было, как гудит холодильник стоимостью в две почки.
— Что «как есть»? — голос Валентины дрогнул. Она играла свою роль блестяще. Роль бедной, брошенной старушки.
— Мама, понимаешь… — начал Паша.
— Я скажу, — перебила Марина. — Валентина Ильинична. Мы не будем вас прописывать. Ни временно, ни постоянно. Я не хочу рисковать своей недвижимостью. И я не хочу, чтобы вы строили планы на переезд к нам. Мы вас любим, в гости — пожалуйста. Но жить вместе — нет. Две хозяйки на одной кухне — это к разводу.
Валентина Ильинична медленно положила салфетку на стол. Внутри у нее всё ликовало. «Есть! Сказала! Сама отказала! Теперь у меня алиби железное».
Но внешне она изобразила скорбь всего еврейского народа.
— Вот как… — тихо произнесла она. — Значит, чужие люди. Недвижимость дороже матери. Понятно. Что ж… Я не навязываюсь.
Она встала из-за стола.
— Спасибо за хлеб-соль. Пойду прилягу. Голова разболелась. От давления, наверное. Или от обиды.
Она ушла в комнату, оставив их переваривать сказанное и котлеты.
Следующие два дня прошли в режиме тихой паники со стороны Паши и демонстративной вежливости со стороны Валентины. Она больше не готовила. Она сидела в комнате, читала книгу (бумажную!) и вздыхала так, что жалюзи колыхались.
Марина ходила с победным, но слегка виноватым видом. Она отстояла свои границы, но чувствовала себя, как человек, пнувший котенка.
В четверг Валентина начала собирать вещи.
— Мам, ну ты чего? Еще же выходные, — вяло протестовал Паша. — Может, в парк сходим? В «Зарядье»?
— Нет, сынок. Поеду я. У меня там дела. Рассаду полить надо. Да и не место мне тут, в вашем… дизайне. Воздуха мне не хватает. Стерильно у вас больно. Как в музее, где экспонаты руками не трогать.
На вокзал её везли на такси (Марина заказала «Комфорт+», чтобы загладить вину). Паша тащил сумку, которая стала легче на банки, но тяжелее на подарки (Марина купила ей дорогой крем для лица и ортопедическую подушку).
— Мам, ты не обижайся на Маринку, — шепнул Паша у вагона. — Она просто… современная. Сложная.
— Да я не обижаюсь, Павлик, — Валентина погладила сына по щеке. Он выглядел уставшим и помятым. — Ты держись тут. Ипотека сама себя не выплатит. И это… ешь нормально. А то совсем прозрачный стал.
— Пока, мам.
Поезд тронулся. Валентина Ильинична махала рукой, пока перрон не скрылся из виду. Затем она выдохнула, опустилась на место и достала телефон.
На экране светилось сообщение от «Коля Дача»: «Валюша, баня натоплена, шашлык маринуется. Жду не дождусь. Как Москва?»
Валентина быстро набрала ответ: «Москва стоит, купола блестят. Но я — домой. Встречай, полковник. Операция «Свобода» прошла успешно. Меня официально послали, так что я теперь птица вольная, совесть чиста!»
Она улыбнулась, глядя на пролетающие за окном серые многоэтажки Подмосковья.
«Не прописала она меня, — подумала Валентина с усмешкой. — Глупая ты баба, Маринка. Да если бы прописала, я бы, может, из вредности и правда переехала, чтоб пенсию отрабатывать. А так… Живите вы в своем бетоне, с климат-контролем и нейролингвистикой. А я буду жить там, где пахнет антоновкой, где по утрам петухи орут, а не сигнализации, и где чай пьют с сахаром, не боясь диабета и смерти».
Поезд набирал ход, унося Валентину Ильиничну в её счастливую, непрописанную в Москве, старость. А где-то в квартире с серыми стенами Марина говорила мужу:
— Ну вот видишь, всё нормально. Она всё поняла. Взрослая же женщина. И нам спокойнее.
— Угу, — кивнул Паша, доедая холодную котлету тайком от жены прямо из сковородки. — Спокойнее.
Он еще не знал, что через неделю мама пришлет фото с шашлыков, где на заднем плане будет виден крепкий мужской торс в тельняшке, и подпись: «Гуляем с соседями. Не скучайте!». И что именно в этот момент Марина впервые почувствует укол странного, необъяснимого чувства. Не ревности, нет. А смутного подозрения, что их, таких умных, современных и столичных, где-то очень крупно обхитрили.
