Автомобиль, покрытый слоем пыли и дорожной соли, тихо урча, остановился у знакомого дома в тихом спальном районе.
Алексей, не выключая двигатель, на мгновение замер, глядя на фасад. Здесь ничего не изменилось: аккуратные резные наличники, которые его отец, покойный Николай Петрович, мастерил все лето десять лет назад, занавеска с кружевной подзорочкой на втором этаже, где была их с братом комната, сугроб у крыльца, подметенный с педантичной чистотой.
— Ну что, прибыли, — он обернулся на заднее сиденье, пытаясь поймать взгляд жены. — Марина, Алиска спит?
Марина, уткнувшись носом в телефон, лишь покачала головой, не отрываясь от экрана.
Трехлетняя Алиса, утомленная дорогой, дремала, прижавшись к своему розовому рюкзачку.
— Давай уже выходить, — голос Марины был ровным и пустым. — Чем дольше тянешь, тем сложнее.
Они выбрались из машины. Холодный февральский воздух обжег легкие. Алексей, напрягая спину, вытащил чемоданы.
Марина взяла спящую дочь на руки, прикрыв ее капюшоном пуховика. Дверь дома распахнулась еще до того, как они поднялись на крыльцо.
На пороге стояла Лидия Ивановна. Высокая, прямая, в нарядной, отглаженной блузке и темной юбке.
Только легкая синева под глазами и необычная, чуть замедленная плавность движений выдавали ее болезнь.
— Лёшенька! Родной мой! — она шагнула вперед, обняла сына и крепко прижалась щекой к его холодной куртке. — Мариночка, заходи, заходи, проходите! Ой, Алисонька спит, солнышко мое…
Она потянулась, чтобы прикоснуться к щеке внучки, но невестка, сделав едва заметный шаг в сторону, первой переступила порог.
— Здравствуйте, Лидия Ивановна. Добрый день.
Голос ее был вежливым и ледяным. Алексей поморщился, поймав взгляд матери. Та отвела глаза, продолжая улыбаться.
— Я вам борщ сварила, и пирог с капустой, твой любимый, Лёша, помнишь? И компот из сухофруктов… Мариночка, я и вишневый сделала, ты ведь любишь кисленький?
— Спасибо, — коротко бросила Марина, снимая с дочери обувь.
Алиса, проснувшись от суеты, спросонок заплакала. Началась привычная суматоха размещения: разбор чемоданов в гостевой, где уже пахло свежим бельем и яблоками, беготня на кухню за стаканом воды для ребенка, громкие поцелуи бабушки, от которых девочка отворачивалась.
За ужином Лидия Ивановна суетилась, подкладывала всем добавки, рассказывала соседские новости.
Алексей с жадностью ел борщ, вкус которого мгновенно возвращал ему лет десять назад.
Марина сидела напротив, аккуратно, почти незаметно отодвигая от себя тарелку с жирным, наваристым супом. Она ела только пирог, маленькими кусочками.
— Марина, что же ты борщ не ешь? — не удержалась свекровь. — Я же на косточке варила, шесть часов, он такой полезный…
— Я не голодна, спасибо, — улыбка Марины была натянутой. — И Алисе, пожалуйста, не давайте. У нее от жирного бывает расстройство.
— Какое расстройство? От домашнего-то? — Лидия Ивановна засмеялась, но в смехе прозвучала обида. — Мы Лёшу с братом на таком борще, как на дрожжах, растили. Никаких расстройств.
— Времена были другие, — тихо, но четко произнесла Марина.
Алексей под столом дотронулся до колена жены, но та резко отвела ногу. На кухне повисла тишина, нарушаемая только стуком ложки Алисы о тарелку.
Вдруг Лидия Ивановна побледнела. Она медленно подняла руку, прижала пальцы к виску.
— Мам? — насторожился Алексей.
— Да ничего… пустяк. Давление сегодня скачет. Утром 170 было. Выпила таблетку, вроде отпустило, а теперь опять…
Она попыталась встать, чтобы налить воды, но вдруг сильно закачалась и опустилась обратно на стул, тяжело дыша.
Лицо женщины стало серовато-бледным. Испуганный Алексей пулей вскочил с места.
— Мама, ложись скорее! Марина, принеси, пожалуйста, тонометр, — попросил муж.
Однако Марина не двинулась с места. Она посмотрела на свекровь не с испугом или сочувствием, а с каким-то холодным, сосредоточенным изучением.
Потом ее взгляд скользнул по лицу мужа, по беспомощно хлопавшей глазами Алисе, по щедро накрытому, но вдруг ставшему ненужным столу.
— Ну вот. Опять у вас, Лидия Ивановна, то cpaчка, то болячка. Или давление, или ноги, или сердце. Ровно тогда, когда к вам кто-то приезжает. Удобно, не правда ли?
Алексей остолбенел. Ему показалось, что он ослышался. Давление в висках затмило даже тревогу за мать.
— Что… что ты сказала?
— Ты прекрасно слышал, — Марина встала. Ее лицо было бледным, но спокойным. — Я сказала, что все это — театр одной актрисы. Приезжаем мы, и сразу — спектакль. То ей плохо, то она за нас всю себя положила, то ее обидели. Цель одна — чтобы все вертелось вокруг нее, жалели, суетились, чувствовали себя виноватыми. Я так больше не могу. И Алису в этот цирк таскать тоже не буду.
Лидия Ивановна сидела, не двигаясь. Казалось, она не дышала. Потом по ее щеке медленно скатилась одна-единственная слеза.
— Марина, немедленно замолчи и извинись! — прошипел Алексей, подходя к жене.
— Нет. Я молчала три года. Молчала, когда в наш медовый месяц тебе каждое утро звонили и стонали о головной боли. Молчала, когда родилась Алиса, и ты, бросив нас в роддоме, мчался к ней, потому что у нее «стресс» и «кололо в боку». Молчала, когда мы каждый наш праздник, каждый выходной должны были проводить здесь, иначе — обида, слезы, давление! Я устала жить в тени ее манипуляций.
— Это не манипуляции! Она больна! — крикнул Алексей.
— Больна одиночеством? — парировала Марина. — Да, ей одиноко. Но решать эту проблему за счет нашей семьи я не позволю. Я больше не хочу видеть, как ты, умный, сильный мужчина, превращаешься в послушного мальчика по первому ее хныку. Я больше не хочу оправдываться перед дочерью, почему бабушка опять лежит и стонет, вместо того чтобы с ней играть.
Она повернулась к Лидии Ивановне, которая, казалось, съежилась и стала меньше ростом.
— Вон отсюда! Я не потерплю в своем доме хамку! — тихо прошептала женщина.
— Вы приказали нам всем уехать? Нет. Это я приказываю себе и ему, — она кивнула на Алексея, — и своей дочери. Мы уезжаем сейчас же и не знаю, вернемся ли когда-нибудь.
С последним словом она вышла из кухни. Послышались шаги на лестнице, звяканье молний.
Алексей стоял, разрываясь между двумя женщинами. Мать, старая, беспомощная, с немым укором и болью в глазах, и жена, озлобленная, холодная, выносящая приговор.
— Мам… — начал он.
— Уезжай, Лёшенька, — прошептала Лидия Ивановна, не глядя на него. — Поезжайте. У нее… у нее, наверное, свои резоны. А я… я, видно, и правда надоела всем со своими болячками.
Это было сказано так тихо, с такой горькой покорностью, что сердце Алексея сжалось.
Но в памяти уже звучали слова Марины о медовом месяце, о роддоме… Он вспомнил ее молчаливые слезы, которые он старался не замечать и усталость после каждого визита сюда.
— Мама, она не права, что так грубо… но… — он не находил слов.
— Ничего, сынок. Ничего. Поезжай. Девочку не тревожь.
Он вышел в коридор. Марина уже одевала Алису. Лицо дочери было испуганным, она всхлипывала.
— Папа, мы уезжаем? А пирог? Бабушка…
— Молчи, Алиса, — строго сказала Марина.
Алексей молча взял чемоданы, которые не успели распаковать, и вынес их к машине.
Он действовал на автомате. Возвращаясь за очередной сумкой, мужчина увидел, как мать, держась за косяк, смотрела на них из гостиной.
Через десять минут они уже сидели в машине. Та же картина, что и при приезде, только теперь Алиса плакала навзрыд, Марина смотрела в окно, а у Алексея руки дрожали на руле.
Он завел мотор и тронулся с места. Дорога обратно была мучительной. Марина не произнесла ни слова.
Алиса, устав плакать, уснула. Алексей ломал голову, кто же прав. Мать? Но разве ее болезни — всегда спектакль?
А если нет? Если сегодня, действительно, был криз?.. Жена? Ее слова были жестокими, невыносимо грубыми… но в них, как ни страшно было признаться, сквозила какая-то своя правда о том, что он всегда выбирал мать. Всегда, но не сегодня.
