Алёна задержалась в магазине дольше обычного. Список покупок был длинным, а в супермаркете, как назло, собралась очередь. Она устало переминалась с ноги на ногу, поглядывая на часы. Дома ждали: муж Дмитрий обещал прийти пораньше, а ещё она хотела успеть приготовить ужин. Но, как всегда, что-то пошло не так.
Когда она наконец расплатилась и вышла на улицу, в голове крутились мысли о завтрашнем рабочем дне в столовой, о том, что нужно будет встать ни свет ни заря. Алёна вздохнула и ускорила шаг. У самого подъезда она вдруг поняла, что забыла кошелёк на кассе. Твою ж дивизию, выдохнула она и раздражённо развернулась обратно. Пришлось топать назад.
Вернулась она через полчаса, злая и уставшая. Кошелёк, слава богу, нашёлся, но настроение было испорчено окончательно. Она поднялась на свой этаж, вставила ключ в замочную скважину и уже собралась войти, как вдруг замерла. Из кухни, которая находилась прямо у входа, доносились голоса. Дверь в квартиру была приоткрыта – видимо, кто-то из домашних забыл её захлопнуть. Алёна хотела уже толкнуть дверь и войти, но голос Инги, её золовки, заставил её замереть на месте.
— Дим, ты как с ней вообще живёшь? Она же домашняя клуша, – Инга говорила громко, с явным презрением. – Смотреть тошно: ходит в этом халате вечно застиранном, волосы собраны в дурацкий пучок. А как она готовит? Всё одно и то же: суп да макароны.
Алёна почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой комок. Она стояла в полумраке подъезда, прижимая к груди пакет с продуктами, и слушала.
— И не говори, – поддакнула Тамара Петровна, мать Дмитрия. – Сынок, она тебе не пара. Кто она? Повариха в столовой, а ты – руководитель, у тебя перспективы. Скоро ей сорок, а ума как у курицы. Ты бы хоть любовницу завёл, что ли, для души.
Алёна закусила губу. Руки задрожали. Она перевела взгляд на щель между дверью и косяком и увидела край кухонного стола, бутылку пива и ногу мужа в домашних тапках.
Дмитрий хмыкнул, и Алёна услышала его пьяноватый голос:
— Да она сама виновата. За собой не следит. Куда я от неё денусь? Квартира её, мама… – он сделал паузу, и Алёна услышала, как булькает пиво. – Хотя, если подумать, квартиру можно и отсудить, если измену ей припаять? Или докажем, что она меня достала? Инга, ты вроде с юристами общалась…
Инга засмеялась:
— Ой, братик, да без проблем. Сделаем её психованной истеричкой, будешь свидетелей водить. Мама подтвердит, что она тебя оскорбляет. Главное – терпи пока, записывай всё. А там, глядишь, и квартиру пополам.
— Точно, – поддержала Тамара Петровна. – Нечего ей тут раскомандоваться. Пусть знает, что ты мужик, а она так, приживалка. Хотя квартира её, но если через суд…
Алёна стояла, не в силах пошевелиться. В груди бушевала буря: обида, гнев, боль. Эти люди, которых она кормила, убирала за ними, терпела их вечные упрёки, сейчас спокойно решали, как выкинуть её на улицу. Пальцы, сжимавшие пакет, побелели, и вдруг пакет жалобно хрустнул. Звук получился негромким, но в тишине подъезда он прозвучал отчётливо.
На кухне мгновенно замолчали.
Алёна замерла, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Она слышала, как скрипнул стул, как кто-то встал. Голос Инги стал тише:
— Там кто-то есть?
Снова тишина. Алёна понимала: если она сейчас развернётся и уйдёт, они никогда не узнают, что она слышала. Но тогда она будет всю жизнь жалеть. Она глубоко вздохнула, расправила плечи и сделала шаг вперёд. Паркет под ногами предательски скрипнул.
Она толкнула дверь и вошла в коридор. Свет на кухне горел ярко, и она видела их силуэты. Они замерли за столом, как статуи. Алёна медленно, стараясь держать лицо, прошла в проём кухни и остановилась на пороге.
Инга, которая тянулась за пирожным, поперхнулась и закашлялась. Тамара Петровна побледнела так, что стала одного цвета со своим седым затылком. Дмитрий сжимал бутылку пива и смотрел на жену круглыми глазами.
Алёна перевела взгляд с одного лица на другое, задержалась на муже и спокойно, даже чересчур спокойно, произнесла:
— Дим, я, кажется, кошелёк забыла. Или… мужа?
На кухне повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как гудит холодильник да как Инга пытается откашляться, прикрывая рот ладонью. Тамара Петровна сидела ни жива ни мертва, её руки мелко дрожали на столешнице. Дмитрий смотрел на жену так, будто видел её впервые — затравленно и испуганно.
Алёна стояла в проёме, держа в руках тяжёлый пакет с продуктами. Она не проходила внутрь, не садилась, просто стояла и смотрела на них. На мужа, который минуту назад планировал отсудить у неё квартиру. На свекровь, которая советовала завести любовницу. На золовку, которая называла её клушей.
— Алён… ты чего так рано? — Дмитрий первым нарушил молчание. Голос его звучал хрипло, он нервно сжал бутылку пива и поставил её на стол. — Мы вот… чай пьём. Инга зашла, мама пришла.
— Чай, значит, — Алёна посмотрела на бутылку пива, на тарелку с пирожными, на недоеденный бутерброд с колбасой. — Чай с пивом и колбасой. Оригинально.
Тамара Петровна встрепенулась, засуетилась. Она вскочила с места, замахала руками, пытаясь изобразить радушие:
— Алёночка, проходи, садись с нами. Ты с дороги, устала небось. Сейчас я тебе чайку налью свеженького. Ты пирожные любишь? Инга принесла, вон какие красивые, с кремом.
Она уже тянулась к чайнику, но Алёна не сдвинулась с места.
— Спасибо, Тамара Петровна, не хочу, — ответила она ровно. — Я, знаете, наелась уже. Вашими разговорами.
Инга наконец справилась с кашлем. Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и с вызовом уставилась на Алёну. Красивое лицо золовки исказилось гримасой презрения.
— Чего ты вылупилась? — Инга говорила резко, с металлическими нотками в голосе. — Стоит тут, молчит. Слушала, значит? Ну и что ты слышала? Правду? Что ты тряпка и мужу такому видному не пара?
— Инга, замолчи! — Дмитрий дёрнулся, пытаясь остановить сестру, но та только отмахнулась.
— Чего замолчи? Пусть знает. Димка мужик видный, а ты кто? Стряпуха в замызганном халате. Ходишь тут, командуешь. Квартира у неё, видите ли. Подумаешь, квартира. Если мужа не удержала, значит, и квартиры не видать.
Алёна медленно перевела взгляд с Инги на мужа. Дмитрий сидел красный, как рак, и молчал. Он смотрел в стол, в свою тарелку, куда угодно, только не на жену.
— А ты чего молчишь, Дим? — спросила Алёна тихо. — Сестра тут за тебя всё сказала. А ты сам что думаешь?
Дмитрий поднял голову, попытался изобразить улыбку:
— Лен, ну брось. Мы просто выпили немного, языки развязались. Ты же знаешь Ингу, у неё характер. Она не со зла. И мама тоже. Перебрали мы с пивом, вот и понесло. Ты не принимай близко к сердцу.
— Языки развязывают удавленникам, — Алёна смотрела мужу прямо в глаза. — Ты сейчас на грани, Дим. Очень близко к краю.
— Ты чего мне угрожаешь? — Дмитрий нахмурился, в его голосе зазвучали раздражённые нотки. — Я тебе русским языком говорю: пошутили мы. Сидели, отдыхали. А ты сразу скандал?
— Я скандал? — Алёна улыбнулась, но улыбка получилась холодной. — Это не я тут планирую, как квартиру отсудить. Не я советую любовницу завести. И не я называю человека клушей.
Тамара Петровна снова вмешалась, подбежала к Алёне, схватила за руку:
— Алёнушка, да что ты в самом деле? Мы же свои люди, родня. Ну сказали лишнего, с кем не бывает. Ты прости нас, старых дураков. Дима тебя любит, он и не думал ничего плохого. А Инга… Инга вообще замужем была несчастливо, вот у неё и язык злой.
— Мама, — Инга вскочила со стула. — Ты чего перед ней унижаешься? Я несчастливо была? Да я сама ушла от своего алкаша, потому что себя уважаю. А эта… — она ткнула пальцем в Алёну. — Эта мужа обхаживает, готовит ему, стирает, а он от неё вон в какую сторону косится. И правильно, кстати!
— Инга, выйди, — вдруг сказала Алёна спокойно.
— Что? — золовка опешила.
— Выйди из моей квартиры. Прямо сейчас.
— Ты мне указывать будешь? — Инга задохнулась от возмущения. — Дим, ты слышишь, что она говорит? Кто она такая, чтобы меня выгонять? Я твоя сестра!
— Я — хозяйка этой квартиры, — Алёна говорила тихо, но каждый звук врезался в тишину. — А ты — гостья. Гостья, которую я, кажется, забывала приглашать. Собирайся, Инга. Выходи.
Инга метнула взгляд на брата. Дмитрий молчал, уткнувшись в стол. Он даже не шевелился.
— Димка! — закричала Инга. — Ты чего молчишь? Скажи ей! Я твоя сестра!
Дмитрий поднял голову, посмотрел на жену, потом на сестру и снова опустил глаза.
— Выйди, Инг, — буркнул он еле слышно.
Инга замерла, не веря своим ушам. Её красивое лицо перекосилось от злости. Она рванула со стула свою дизайнерскую сумку, задев при этом тарелку с пирожными, и та с грохотом упала на пол, разлетевшись осколками.
— Ах ты тварь неблагодарная, — зашипела Инга на Алёну. — Я к нему душой, а она тут командует. Ну ничего, я тебе это припомню. И ты, Димка, запомни: когда она тебя вышвырнет, как щенка, ко мне не приходи. Не будет тебе от меня ни угла, ни помощи.
Она вылетела в коридор, на ходу хватая пальто. Хлопнула входная дверь так, что задребезжали стёкла.
На кухне повисла гробовая тишина. Тамара Петровна стояла бледная, прижимая руки к груди. Дмитрий не поднимал глаз. Алёна всё так же стояла на пороге с пакетом в руках.
— И ты, Тамара Петровна, иди, — сказала Алёна, поворачиваясь к свекрови. — Сегодня приёма больше не будет.
— Алёна, ну как же… — залепетала та. — Я же мать… Я пожилая женщина, мне идти куда? На улицу?
— Вам есть куда идти, — отрезала Алёна. — К вашей дочери. Или к сыну, если он захочет вас взять. Но сегодня — идите.
Тамара Петровна посмотрела на сына. Дмитрий сидел, как каменный. Тогда она тяжело вздохнула, накинула платок и, шаркая ногами, поплелась в коридор. Через минуту хлопнула и вторая дверь.
Алёна наконец прошла на кухню. Она поставила пакет на стол, вытащила из него кошелёк и положила на видное место. Потом повернулась к мужу.
— А ты, Дмитрий, остаёшься, — сказала она. — Нам есть о чём поговорить.
Дмитрий поднял на неё глаза. В них плескалась смесь страха и надежды.
— Лен, ну прости… правда. Дурак я. Выпил лишнего. Инга эта вечно подзуживает, мать тоже… — забормотал он.
Алёна села напротив, сложила руки на столе и посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты мой должник, Дим. Запомни это. Сегодня ты будешь спать в зале. И мы начнём разговор, который давно должны были начать. Только честно. Без мамы, без Инги, без вранья. Сможешь?
Дмитрий часто закивал.
— Смогу, Лен. Всё смогу. Я исправлюсь. Честное слово.
Алёна смотрела на него и видела, как он отводит глаза. И вдруг поняла: он не исправится. Никогда. Но сейчас она хотя бы знала, с кем имеет дело. И это знание давало ей силу.
Прошло три дня. Три долгих, тягучих дня, которые для Алёны пролетели как одно мгновение, а для Дмитрия превратились в настоящую пытку. Она держалась ровно и холодно, как арктический лёд. Разговаривала с ним только по делу: где что лежит, когда придёт, что купить. Ни упрёков, ни скандалов, ни слёз. Дмитрий ходил за ней хвостом, заглядывал в глаза, пытался обнять — она отстранялась. Он спал в зале на диване и каждую ночь ворочался, слушая, как тикают часы.
В тот вечер Алёна вернулась с работы чуть раньше обычного. В столовой случилась авария — прорвало трубу, и всех отпустили по домам. Она поднималась по лестнице и уже у двери услышала голоса. Два голоса. Один она узнала сразу — противный, скрипучий голос свекрови. А второй… второй заставил её сердце пропустить удар. Это была её собственная мать, Нина Ивановна.
Алёна толкнула дверь. Ключи звякнули, и разговор на кухне резко оборвался. Она прошла в коридор, повесила куртку и медленно, стараясь унять дрожь в руках, вошла на кухню.
Картина маслом: за столом сидели две женщины. Тамара Петровна, свекровь, с постным, благочестивым лицом, и её мать, Нина Ивановна, с виноватым, растерянным выражением. Дмитрий сидел тут же, в углу, и делал вид, что читает новости в телефоне.
— Мама? — Алёна посмотрела на мать. — Ты как здесь?
— Доченька, — Нина Ивановна засуетилась, заёрзала на стуле. — Тамара Петровна позвонила, сказала, что ты приболела, что за тобой присмотреть надо. Я и приехала. А ты вон какая… здоровая вроде.
Алёна перевела взгляд на свекровь. Та сидела с таким видом, будто только что совершила акт величайшего милосердия.
— Я здорова, мама, — сказала Алёна ровно. — Тамара Петровна тебя обманула.
— Что ты выдумываешь, Алёна? — свекровь всплеснула руками. — Я беспокоюсь о тебе, о сыне, о семье вашей. А ты сразу в штыки. Ты с Димой который день не разговариваешь, он мне жалуется. Я и позвонила Нине Ивановне, чтобы вместе подумать, как вас мирить.
— Мирить, значит, — Алёна усмехнулась. — А где Инга? Тоже скоро подтянется? Будете всем коллективом меня воспитывать?
— Инга тут ни при чём, — отрезала Тамара Петровна. — Мы с твоей матерью поговорить хотим. По-женски, по-матерински.
Нина Ивановна закивала, подхватывая:
— Да, дочка, да. Ты послушай, что Тамара Петровна говорит. Она женщина опытная, жизнь прожила. Может, и правда ты зря на Диму взъелась? Ну подумаешь, сказали что-то сгоряча. Мужики они такие: выпили, языки распустили. А ты сразу войну устраивать.
Алёна смотрела на мать и чувствовала, как внутри закипает глухая, тяжёлая злость. Мать сидела перед ней — маленькая, сутулая, с вечно виноватыми глазами. Та самая мать, которая тридцать лет терпела отца-алкоголика, его пьяные кулаки, его ночные оргии, его измены. Терпела и всё прощала. И сейчас она учила дочь тому же.
— Мам, ты чего меня учишь? — Алёна старалась говорить спокойно, но голос дрогнул. — Ты на свою жизнь посмотри. Ты сколько отца терпела? Всю жизнь. И что в итоге? Он тебя всё равно бросил, когда нашёл помоложе. А ты осталась одна с разбитым сердцем и больными нервами.
Нина Ивановна побледнела, губы её задрожали.
— Алёна, как ты можешь… Я для тебя старалась, семью сохранить хотела…
— Сохранить? — перебила Алёна. — Ты не семью сохраняла, ты рабство своё сохраняла. Привыкла, что тебя ногами пинают, и думаешь, что так и надо. А я не хочу так. Я не ты.
Тамара Петровна вмешалась, почувствовав, что разговор уходит не в то русло:
— Алёна, ты на мать не кричи. Она добра тебе желает. И я добра желаю. Мы тут все одной семьёй. И решили мы, что надо вам с Димой помириться. Хватит дуться. Мужик он хороший, работящий. А ты… ну есть у тебя недостатки, у всех есть. Но мы поможем, подскажем.
— Кто это «мы» решили? — Алёна повернулась к свекрови. — Вы с мамой? А меня спросить забыли?
— А чего тебя спрашивать? — Тамара Петровна начала закипать. — Ты замужняя женщина, должна слушаться мужа и старших. А ты что? Мужа из дома выживаешь, сестру его выгнала, меня выгнала. Ты на кого руку подняла?
Дмитрий, до этого молчавший, вдруг подал голос:
— Мам, хватит. Не надо. Мы сами разберёмся.
— Молчи, сынок, — отрезала свекровь. — Ты слишком мягкий, вот она на тебе и ездит. Надо жёстче с ними, с бабами. А то они на шею сядут и ножки свесят.
Алёна слушала этот монолог и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Страх, который она испытывала перед свекровью все эти годы, уходил. Вместо него приходило ледяное спокойствие.
— Тамара Петровна, — сказала она тихо. — Вы здесь никто. Вы мне не мать, не подруга, не начальница. Вы — мать моего мужа, и не более того. И я вам не позволю решать за меня, как мне жить.
— Ах, никто? — свекровь вскочила, глаза её загорелись праведным гневом. — Да я для вас… Да я… Димка, ты слышишь? Она мать твою не уважает!
— Я уважаю тех, кто уважает меня, — отрезала Алёна. — А вы, Тамара Петровна, меня никогда не уважали. Вы всегда считали меня поварихой, никчёмной, клушей. Я всё слышала. И то, что вы Инге говорили, и то, как вы Диму на любовниц подбивали.
Нина Ивановна ахнула, прижала руки к груди:
— На любовниц? Господи, Тамара Петровна, как же так?
— Врёт она всё! — закричала свекровь. — Наговаривает на меня, чтобы мужа от матери оторвать!
— А вот это уже интересно, — Алёна шагнула вперёд. — Вы хотите поговорить о том, кто кому наговаривает? Давайте поговорим. Вы с Ингой вон целый план придумали, как меня из моей же квартиры выжить. Психованной меня сделать, истеричкой. В суд подать. Дим, скажи, было такое?
Дмитрий побелел. Он переводил взгляд с матери на жену и обратно, и было видно, что он лихорадочно ищет пути к отступлению.
— Лен, ну зачем ты… Мама, это не так, это она неправильно поняла…
— Я всё правильно поняла, — отрезала Алёна. — И я уже приняла меры.
Она подошла к шкафчику, достала оттуда папку с документами и положила на стол.
— Вот, мама, посмотри. Это документы на квартиру. Дарственная, которую ты и папа мне оформили перед свадьбой. Помнишь?
Нина Ивановна кивнула, растерянно глядя на бумаги.
— Ну помню, дочка. А что?
— А то, что сегодня я была у юриста, — сказала Алёна, глядя прямо на свекровь. — Квартира эта — моя личная собственность. По закону. Дмитрий в ней только прописан, но не имеет никаких прав. Ни на прописку, ни на долю, ни на что. Если я захочу, я могу его выписать хоть завтра. И вас, Тамара Петровна, тоже. Потому что вы здесь даже не прописаны.
Тишина на кухне стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Тамара Петровна открыла рот и снова закрыла. Нина Ивановна смотрела на дочь с ужасом и восхищением одновременно. Дмитрий вжался в стул.
— И ещё, — продолжила Алёна, наслаждаясь произведённым эффектом. — Я подала заявление в полицию. На Ингу и на вас, Тамара Петровна.
— Что? — взвизгнула свекровь. — Какое заявление?
— Заявление об угрозах и клевете. У меня есть свидетель — соседка, баба Зина с третьего этажа. Она слышала, как вы с Ингой в машине обсуждали, как меня психушкой пугать. И, кстати, у неё есть запись. Она случайно проходила мимо и записала на телефон. Мало ли, говорит, пригодится.
Это была ложь. Баба Зина ничего не записывала. Но Алёна знала, что свекровь об этом не догадается.
Тамара Петровна схватилась за сердце. Лицо её пошло красными пятнами.
— Ты… ты… ах ты дрянь неблагодарная! Да я тебя… Да мы тебя…
— Что вы мне сделаете? — перебила Алёна. — Квартиру отсудите? Не выйдет. Полицию подключите? Уже подключила. Репутацию испортите? А кому вы нужны со своей клеветой? Вы думаете, я всё это время молчала, потому что слабая была? Нет, Тамара Петровна. Я копила. Я слушала и запоминала. И теперь каждый ваш шаг будет под контролем.
Нина Ивановна вдруг встала. Она подошла к дочери и осторожно взяла её за руку.
— Дочка… я, наверное, пойду, — сказала она тихо. — Я, кажется, действительно не туда приехала. Ты прости меня, глупую. Я думала, как лучше, а получилось… прости.
Алёна посмотрела на мать. В её глазах стояли слёзы, но впервые в жизни это были не слёзы жалости к себе, а слёзы стыда.
— Мам, останься, — сказала Алёна мягко. — Ты здесь ни при чём. Это они тебя обманули. А с ними я сама разберусь.
Она повернулась к свекрови, которая всё ещё стояла, вцепившись в спинку стула.
— Тамара Петровна, сейчас вы уйдёте. И запомните: в мою квартиру — только по моему приглашению. Если я увижу вас здесь ещё раз без звонка и без моего согласия, я вызову полицию. Это понятно?
Свекровь молчала, только губы её тряслись.
— И Инге передайте: пусть готовится к визиту налоговой. У меня там тоже есть кое-какая информация про её бизнес. Не благодарите, случайно узнала.
Тамара Петровна медленно, как во сне, попятилась к выходу. В коридоре она накинула пальто, но перед тем как выйти, обернулась и прошипела:
— Ты ещё пожалеешь. Димка тебя всё равно бросит. Кому ты нужна, старая?
Дверь захлопнулась.
Алёна повернулась к мужу. Тот сидел, сжавшись в комок, и смотрел на неё снизу вверх, как побитая собака.
— А ты чего сидишь? — спросила Алёна устало. — Иди к маме. Или к сестре. Выбирай.
Дмитрий вскочил:
— Лена, ну я-то при чём? Я ничего не делал! Я вообще молчал!
— Ты молчал, когда они меня клушей называли. Ты молчал, когда квартиру мою делили. Ты молчал, когда мать мою сюда притащили, чтобы на меня давить. Ты всегда молчишь, Дим. И это самое страшное.
Она отвернулась к окну.
— Иди. Мне нужно подумать.
Дмитрий постоял, помялся и поплёлся в коридор. Через минуту хлопнула дверь.
Нина Ивановна подошла к дочери, обняла её за плечи.
— Доченька… прости меня, дуру. Я правда думала, что помогу. А ты вон какая сильная выросла. Сильнее меня.
Алёна повернулась к матери, и вдруг слёзы, которые она сдерживала все эти дни, хлынули из глаз.
— Мама, я так устала. Я так устала бояться и терпеть. Но больше не буду. Никогда не буду.
Нина Ивановна гладила её по голове и шептала:
— Всё хорошо, дочка. Всё теперь будет хорошо. Я с тобой.
Прошла неделя. Неделя относительного затишья, которое Алёна использовала с максимальной пользой. Она сменила замки во входной двери, пока Дмитрий был на работе — вещи его так и остались лежать в зале, но сама она настояла, чтобы он временно пожил у матери. Для очистки совести. Для собственного спокойствия. Дмитрий сопротивлялся, ныл, но ушёл. Слишком хорошо он знал этот новый, ледяной тон жены.
Нина Ивановна уехала через два дня, убедившись, что дочь не сломается. Уехала с тяжёлым сердцем, но с уважением. Впервые в жизни она смотрела на Алёну не как на несмышлёную девочку, а как на равную, даже более сильную женщину.
Алёна ходила на работу, возвращалась домой, пила чай в полной тишине и впервые за многие годы чувствовала себя хозяйкой собственной жизни. Но где-то глубоко внутри затаилась тревога. Она слишком хорошо знала Ингу. Та не успокоится. И свекровь не успокоится. Они будут копать.
Их копание не заставило себя ждать.
В пятницу вечером, когда Алёна собиралась лечь спать пораньше, в дверь постучали. Не звонок, а именно глухой, тяжёлый стук. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На лестничной клетке стояла Инга. Одна. Без матери, без брата. Дорогое пальто распахнуто, в руках какая-то папка, на лице — застывшая маска деловой женщины.
Алёна помедлила. Открывать не хотелось. Но и прятаться за дверью было глупо.
— Чего тебе? — спросила она через дверь.
— Открой, поговорить надо, — голос Инги звучал непривычно спокойно, даже дружелюбно. — Я не скандалить. По делу.
Алёна подумала и открыла. Дверь она, конечно, оставила на цепочке. Высший пилотаж осторожности.
— Говори так.
Инга усмехнулась, оценив маневр.
— Боишься? Правильно. С такими, как ты, по-другому нельзя. Но я действительно по делу. У меня есть к тебе предложение.
— Какое?
— Ты ведь юриста наняла? Документы проверила? — Инга помахала папкой. — А я тоже наняла. И знаешь что? Не всё так однозначно с твоей квартирой.
Алёна почувствовала, как внутри всё похолодело. Но вида не подала.
— Валяй, удиви.
— Квартира твоя, это да. Дарственная до брака — святое дело, — Инга говорила вкрадчиво, как кошка, подбирающаяся к мыши. — Но ты забываешь про одно. А точнее, про одного. Про Диму. Он в этой квартире прописан и живёт сколько? Десять лет. За это время здесь сделан ремонт. Не на твои же деньги, между прочим. Я помню, как мать ему давала деньги на стройматериалы. А это уже вложение в недвижимость. Улучшение жилищных условий. По закону, если муж вкладывался в ремонт, он может претендовать на долю. Или на компенсацию.
Алёна слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. Красиво вьёт, гадина. И главное, в словах Инги была доля правды. Ремонт они делали вместе, но деньги… деньги действительно давала свекровь. Часть, не всю. Но кто теперь докажет?
— И чего ты хочешь? — спросила Алёна.
— Мира, — Инга улыбнулась самой доброжелательной улыбкой. — Я предлагаю мировое соглашение. Ты не трогаешь нас с заявлениями, мы не трогаем тебя с исками. Димка возвращается домой. Вы живёте тихо и мирно. А мы с матерью не лезем.
— Ах вот оно что, — Алёна усмехнулась. — Испугались налоговой?
Инга дёрнулась, но быстро взяла себя в руки.
— При чём тут налоговая? Я о тебе забочусь. Хочешь всю жизнь одна куковать? Тебе сколько лет? Под сорок. Кому ты нужна будешь с такой борзой харей?
— Инга, иди ты знаешь куда? — Алёна уже собралась закрыть дверь.
— Погоди, — Инга сунула ногу в щель. — Я не договорила. Ты думаешь, я шучу? Я серьёзно. У меня юрист хороший. Он найдёт, к чему прицепиться. Или ты думаешь, что я не докажу, что вы с Димкой вместе ремонт делали? Свидетели есть. Мать моя, например. И чеки. У неё чеки сохранились на материалы. Так что подумай. Или ты идёшь на мировую, или мы идём в суд. И тогда квартира твоя, конечно, останется твоей, но денег ты отвалишь прилично. А Димка обратно пропишется по решению суда. Хочешь с ним под одной крышей жить после всего?
Алёна смотрела на золовку и понимала: та не врёт. Инга действительно способна на любую гадость. И чеки у свекрови действительно могут быть — она та ещё барахольщица, всё хранит.
— Дай мне подумать, — сказала Алёна.
— Думай. Только недолго. Неделя тебе. Потом — суд. И ещё, — Инга сунула ей в руку визитку. — Если надумаешь поговорить серьёзно, звони. Мир решим полюбовно. И никакой налоговой.
Она развернулась и ушла, цокая каблуками по лестнице.
Алёна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Всё оказалось сложнее, чем она думала. Они не сдадутся. Они будут драться за каждый сантиметр.
Она прошла на кухню, налила себе воды и села за стол. Визитка Инги лежала перед ней. Красивая, с золотым тиснением. Бизнес-леди, мать её.
Телефон зазвонил неожиданно. Алёна вздрогнула, посмотрела на экран. Баба Зина, соседка.
— Алёнушка, ты дома? — затараторила та. — Я тут мимо проходила, слышу, голоса у тебя на лестнице. Эта, как её, фифа Инга приходила?
— Приходила, Зинаида Михайловна, — устало ответила Алёна.
— Ох, я и думаю, неспроста она. Ты смотри, дочка, они копают под тебя. Я вчера в магазине стояла, а они с матерью своей в очереди передо мной трепались. Не слышала толком, но слово «квартира» часто звучало и ещё «суд». Ты будь осторожна.
— Спасибо, Зинаида Михайловна. Вы очень помогаете.
— Да ладно, чего уж. Ты женщина хорошая, не чета им. Если что, я всегда за тебя горой. И запись ту, про которую ты говорила, я, конечно, не делала, но если надо будет, я скажу, что слышала. Мне терять нечего, я старая.
Алёна улыбнулась. Баба Зина была тем редким человеком, на которого можно положиться.
— Спасибо. Обязательно скажете, если дойдёт.
Она положила трубку и задумалась. Инга блефует? Или у неё действительно есть козыри? Чеки… если чеки сохранились, это проблема. Но на какую сумму? Ремонт они делали лет пять назад. Мать Дмитрия давала деньги, но сколько точно? Тысяч сто, может, двести. Не больше. За пять лет инфляция, всё подорожало. Можно ли это считать серьёзным вложением?
Алёна достала телефон и набрала номер юриста, с которым консультировалась на прошлой неделе. Ирина Борисовна, женщина лет пятидесяти, опытная, въедливая. Ответила сразу, несмотря на поздний час.
— Ирина Борисовна, извините, что беспокою. Тут ситуация сложная. Приходила золовка, говорит, что у них есть чеки на ремонт, которые свекровь оплачивала. Грозит судом, требует компенсацию или мировую.
В трубке повисла пауза. Потом Ирина Борисовна заговорила спокойно и деловито:
— Алёна, не паникуйте. Давайте разбираться. Ремонт когда делали?
— Пять лет назад.
— Деньги давала свекровь. Лично вам в руки или мужу?
— Мужу. Я тогда ещё работала на двух работах, вечно не было времени. Они с матерью ездили, закупались. Я только потом уже включалась, когда отделка пошла.
— Понятно. Чеков у вас, конечно, нет?
— Нет.
— А у них, если есть, то на какую сумму?
— Не знаю точно. Тысяч сто-двести, наверное.
— Алёна, слушайте меня внимательно. Во-первых, дарственная до брака — это ваша неприкосновенная собственность. Даже если муж вкладывал деньги в ремонт, это не даёт ему права на долю в квартире. Максимум, что он может требовать, — компенсацию затрат, да и то, если докажет, что вкладывал личные средства. Но тут нюанс: если он вкладывал деньги, подаренные ему матерью, то это его личные средства, и теоретически он может претендовать. Но! Во-вторых, ремонт был пять лет назад. Срок исковой давности по таким делам — три года. Они уже опоздали с иском.
Алёна почувствовала, как гора с плеч упала.
— То есть они ничего не добьются?
— Если подадут в суд, суд откажет по сроку давности. Но они могут попытаться давить на вас морально. Ещё один момент: чеки на имя свекрови. Она должна будет доказать, что деньги дарила именно сыну, а не просто покупала материалы для себя. И потом, эти материалы пошли на улучшение квартиры, в которой её сын живёт и будет жить дальше? Это вообще сложно доказуемо. Короче, Алёна, не бойтесь. Пусть подают. Выиграть они не смогут. Но если хотите подстраховаться, соберите свои документы, квитанции, если есть, подтверждающие, что вы тоже вкладывались. Распечатки с карт, например. И ещё: выпишите мужа из квартиры. Пока он там прописан, у него есть формальный повод там находиться. А вам это надо?
— Выпишу, — твёрдо сказала Алёна.
— Вот и отлично. А заявление на золовку и свекровь отзывать не вздумайте. Пусть повисят. И про налоговую — это вы хорошо придумали. Если у неё бизнес нечистый, она будет трястись. Но сами не лезьте, не надо анонимок. Просто держите эту угрозу в голове. Если совсем прижмут, тогда и примените. Но лучше по закону.
— Спасибо, Ирина Борисовна. Вы меня успокоили.
— Обращайтесь. И не вздумайте на мировую соглашаться. Они вас просто прощупывают. Держитесь.
Алёна положила трубку и улыбнулась. Страх ушёл, осталась холодная решимость. Она посмотрела на визитку Инги, взяла её двумя пальцами, как дохлую муху, и выбросила в мусорное ведро.
Завтра же она начнёт процедуру выписки мужа. А там видно будет.
Но Инга не была бы Ингой, если бы сдалась после первой неудачи.
На следующее утро, когда Алёна собиралась на работу, в дверь снова постучали. На этот раз звонок был настойчивым, длинным, почти истеричным. Алёна посмотрела в глазок и похолодела. На лестничной клетке стояла не только Инга, но и Тамара Петровна, и… Дмитрий. А с ними какой-то незнакомый мужчина в строгом костюме, с папкой в руках.
Алёна глубоко вздохнула, поправила халат и открыла дверь. Но, разумеется, на цепочке.
— Доброе утро, — сказала она максимально спокойно. — Какими судьбами?
— Алёна Викторовна? — шагнул вперёд мужчина в костюме. — Я представитель юридической компании, меня наняла госпожа Инга Дмитриевна. У меня есть к вам ряд вопросов, касающихся совместно нажитого имущества и…
— Совместно нажитого? — перебила Алёна. — А с каких пор ремонт в добрачной квартире считается совместно нажитым?
— Я бы хотел обсудить это в более официальной обстановке, — мужчина поправил очки. — Могу я пройти?
— Нет, не можете, — отрезала Алёна. — Во-первых, я вас не знаю. Во-вторых, у меня нет желания пускать в свой дом посторонних. В-третьих, все вопросы решаются через суд. Присылайте повестку.
Инга дёрнулась вперёд, но Дмитрий схватил её за руку.
— Лена, ну поговори с нами нормально, — сказал он жалобно. — Мы же не враги. Давай сядем, обсудим.
— Мы уже обсуждали, — холодно ответила Алёна. — Ты выбрал сторону. Сиди теперь с ними. А меня не трогай.
— Алёна, ты пожалеешь! — взвизгнула Тамара Петровна. — Мы до конца пойдём! Квартиру отсудим!
— Пробуйте, — улыбнулась Алёна. — Только сначала почитайте Гражданский кодекс. Статья 36. И про срок исковой давности не забудьте, три года. Ваш ремонт был пять лет назад. Так что удачи в суде.
Лицо юриста неуловимо изменилось. Он бросил быстрый взгляд на Ингу. Та побледнела.
— Это мы ещё посмотрим, — процедила она сквозь зубы.
— Смотрим-смотрим, — Алёна уже закрывала дверь. — И ещё, Инга. Ты про налоговую не забывай. Я тут случайно узнала, что в этом году у тебя проверка намечается. Подарочек от государства.
Дверь захлопнулась. Алёна прислонилась к ней спиной и выдохнула. Руки дрожали, но на душе было легко и чисто. Она сделала правильный ход. И пусть теперь думают.
За дверью раздавались приглушённые голоса, потом топот ног, потом всё стихло. Алёна подошла к окну и увидела, как Инга, свекровь, Дмитрий и юрист садятся в дорогую машину. Инга яростно жестикулировала, юрист что-то говорил ей, разводя руками. Похоже, не все её планы были так безупречны, как она думала.
Алёна улыбнулась и пошла собираться на работу. День начинался хорошо.
Прошёл месяц. Месяц тишины и спокойствия, которого у Алёны не было много лет. Она выписала Дмитрия из квартиры без особых проблем — он даже не явился в паспортный стол, прислал вместо себя Ингу, которая пыталась устроить скандал, но сотрудницы отшили её быстро и жёстко. Документы оформили, и Алёна наконец вздохнула свободно. Квартира снова стала только её.
На работе всё шло своим чередом. Алёна даже получила небольшую премию за хорошую работу и начала подумывать о том, чтобы взять небольшой кредит и открыть своё дело — маленькую кулинарию при столовой, как когда-то мечтала. Директор поддержала идею, пообещала помочь с арендой.
Но где-то глубоко внутри Алёна знала: Инга не успокоится. Та не из тех, кто проигрывает молча. И ожидание удара было хуже самого удара.
Удар пришёл оттуда, откуда Алёна не ждала.
В середине ноября, когда уже выпал первый снег и город замер в ожидании зимы, Алёна вернулась с работы и обнаружила под дверью конверт. Обычный белый конверт, без марки, без обратного адреса. Только её имя и адрес, написанные печатными буквами.
Она занесла конверт в квартиру, вскрыла его на кухне и чуть не выронила от неожиданности.
Внутри лежали фотографии. Много фотографий. И на всех был Дмитрий. Дмитрий в ресторане с какой-то молодой блондинкой. Дмитрий в машине, целующий эту же блондинку. Дмитрий у подъезда незнакомого дома, обнимающий её за талию. Фотографии были чёткими, явно сделанными профессиональным фотографом или очень хорошим телефоном.
Алёна смотрела на снимки и чувствовала… ничего. Пустоту. Ту самую холодную пустоту, которая накрывает, когда все эмоции уже выжжены дотла. Она не удивилась. Она даже не разозлилась. Просто смотрела на чужого мужчину с чужой женщиной и думала: а ведь могла бы ревновать, могла бы плакать. Но нет. Всё умерло.
Внизу лежала записка, тоже напечатанная на принтере:
«Посмотри, кого ты потеряла. А он уже нашёл замену. Молодую, красивую, успешную. А ты так и будешь одна со своей кулинарией. Подумай, может, стоило мириться, пока не поздно?»
Подписи не было. Но Алёна и так знала, от кого.
Она аккуратно сложила фотографии обратно в конверт, убрала в ящик стола и пошла ужинать. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Инга просчиталась. Она думала, что Алёна будет рыдать, рвать на себе волосы, бежать к мужу и умолять вернуться. А Алёна просто включила телевизор и съела тарелку супа.
Но на следующее утро её ждал новый сюрприз.
На работе, в столовой, к ней подошла бухгалтер, Валентина Петровна, и, отведя в сторону, зашептала:
— Алёна, ты будь осторожна. Тут вчера какая-то женщина приходила, дорого одетая, накрашенная ярко. Спрашивала про тебя. У директора сидела долго. Я не слышала, о чём говорили, но директор после этого сама не своя ходила.
— Спасибо, Валентина Петровна, — кивнула Алёна. — Я разберусь.
Она постучалась к директору, Светлане Михайловне, и вошла. Та сидела за столом, задумчиво глядя в окно. Увидев Алёну, вздохнула.
— Присаживайся, Лена. Разговор есть.
Алёна села. Сердце неприятно ёкнуло.
— Ко мне вчера приходила женщина, — начала Светлана Михайловна. — Представилась твоей родственницей. Инга Дмитриевна. Сказала, что она сестра твоего мужа. Принесла фотографии. — Директор поморщилась. — Не буду врать, фотографии неприятные. Твой муж с какой-то девушкой. И Инга эта настойчиво рекомендовала мне подумать, стоит ли держать на работе человека с такими… моральными проблемами. Намекала, что ты сама виновата в разводе, что муж от тебя ушёл к молодой, что ты скандальная и неуравновешенная.
Алёна молчала, глядя в стол.
— Светлана Михайловна, это ложь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Муж ушёл не к молодой. Он ушёл, потому что я выгнала его после того, как он с матерью и сестрой планировал отсудить у меня квартиру. А эти фотографии… мне их тоже прислали вчера. Чтобы я ревновала. Но я не ревную. Мне всё равно.
Директор внимательно посмотрела на неё.
— Я тебе верю, Лена. Я тебя не первый год знаю. Но эта Инга — опасная женщина. Она сказала, что если я не уволю тебя, она распространит эти фотографии по всем инстанциям, напишет жалобы в трудовую инспекцию, в прокуратуру, в санэпидстанцию. Скажет, что ты нарушаешь санитарные нормы, что продукты воруешь, что ещё что-нибудь. Проверок нам не надо, ты сама понимаешь. Контролирующие органы замучают.
Алёна почувствовала, как внутри закипает злость. Вот оно что. Инга решила ударить по самому больному — по работе. Лишить её заработка, единственного источника дохода. А там, без денег, без квартиры не выживешь. Придётся продавать, делить, уступать.
— Светлана Михайловна, я не ворую. И санитарные нормы я соблюдаю лучше всех, вы знаете. Это просто шантаж.
— Знаю, — кивнула директор. — Но она обещала проверки. А проверки — это головная боль для всего коллектива. Я не могу рисковать столовой из-за одной сотрудницы, даже самой лучшей. Ты меня понимаешь?
Алёна понимала. Горько, обидно, но понимала.
— Что мне делать? — спросила она прямо.
— Я предлагаю тебе отпуск, — сказала Светлана Михайловна. — За свой счёт. На месяц. За это время ты решишь свои проблемы с родственниками. А там видно будет. Если всё уляжется, вернёшься. Если нет… — она развела руками.
Алёна кивнула. Другого выхода не было.
— Спасибо, Светлана Михайловна. Я согласна.
Она вышла из кабинета, собрала вещи и покинула столовую. На улице моросил мелкий снег, было серо и тоскливо. Алёна шла домой пешком, не замечая дороги, и внутри неё зрело решение. Хватит обороняться. Пора нападать.
Дома она первым делом достала конверт с фотографиями и внимательно их рассмотрела. Блондинка была совсем молоденькой, лет двадцати пяти, не больше. Красивая, ухоженная, с дорогой сумкой и маникюром. На одной фотографии она сидела в машине Дмитрия и смеялась, запрокинув голову. На другой они целовались. Алёна почувствовала не боль, а странное облегчение. Теперь у неё было оружие против Инги.
Она набрала номер юриста, Ирины Борисовны.
— Ирина Борисовна, это снова Алёна. У меня есть фотографии мужа с любовницей, которые мне прислала золовка. И есть информация, что она пыталась подставить меня на работе, шантажировала директора, угрожала проверками. Что я могу сделать?
— Ого, — в трубке раздался удивлённый голос. — Серьёзно. Давайте по порядку. Фотографии мужа с любовницей — это для вас не новость, вы же разводитесь. Но если она их распространяет, пытаясь испортить вам репутацию, это уже может быть составом преступления. Клевета, статья 128.1 УК РФ. Но нужно доказать, что она их распространяла. У вас есть свидетели?
— Директор столовой видела её лично. И она может подтвердить, что Инга приносила фотографии и угрожала.
— Отлично. Попросите директора дать письменные показания. И запишите всё, что она вам рассказала, датировано. Это будет доказательством.
— А шантаж на работе?
— Шантаж — это уже статья 163 УК, вымогательство. Если она требовала, чтобы вас уволили, угрожая проверками, это может быть составом. Но тут сложнее, нужно, чтобы директор официально заявила. Она пойдёт на это?
— Не знаю. Она боится проверок.
— Тогда давайте другим путём. Вы говорили, у Инги бизнес? Ателье?
— Да.
— Есть информация о нарушениях?
— Я знаю, что она не платит налоги с части заказов. Она принимает наличные и не проводит через кассу. Мне клиентки рассказывали.
— Это уже серьёзно. Если у вас есть конкретные фамилии клиенток, которые готовы подтвердить, можно писать заявление в налоговую. Анонимно, конечно. Но это крайняя мера. Давайте сначала попробуем припугнуть её клеветой. Составьте заявление в полицию о том, что она распространяет порочащие вас сведения, пыталась оклеветать перед работодателем. Приложите фотографии, которые она вам прислала, как доказательство. Пусть объясняет, откуда они у неё и зачем она их рассылала.
— Хорошо, я поняла. Спасибо.
— Алёна, и ещё. Будьте осторожны. Такие люди, как Инга, опасны в загоне. Они могут пойти на всё. Документы на квартиру спрячьте надёжно, лучше в банковскую ячейку. И никого не пускайте в дом без крайней необходимости.
— Я поняла. Ещё раз спасибо.
Алёна положила трубку и начала действовать. Она достала чистый лист и подробно записала всё, что рассказала Светлана Михайловна. Потом позвонила директору и попросила подтвердить её слова письменно. Светлана Михайловна поколебалась, но согласилась. Через час Алёна уже держала в руках распечатанное и подписанное свидетельство.
Она сложила все бумаги в папку, добавила фотографии, конверт и записку, и отправилась в отделение полиции. Путь был неблизкий, но Алёна чувствовала прилив сил. Она больше не жертва. Она боец.
В отделении её приняли не сразу, пришлось ждать. Но она дождалась. Молодой следователь, капитан лет тридцати, устало выслушал её, просмотрел документы и кивнул.
— Заявление принято. Будем разбираться. Вызывать вашу золовку для дачи показаний. Если факт клеветы подтвердится, возбудим дело.
— А что мне делать, пока идёт разбирательство? — спросила Алёна. — Она продолжает мне угрожать.
— Если будут новые угрозы, сразу звоните 02. И записывайте, фиксируйте. Диктофон включайте при разговоре с ней. Это будет дополнительным доказательством.
Алёна вышла из отделения уже затемно. На душе было тревожно, но спокойно. Она сделала первый шаг. Теперь оставалось ждать.
Ждать пришлось недолго.
Через три дня ей позвонила Инга. Голос у неё был злой, даже взбешённый.
— Ты что, в полицию на меня заявила? Совсем с ума сошла?
— А ты что, думала, я буду молчать, когда ты мою работу рушишь? — спокойно ответила Алёна.
— Слушай сюда, дура, — зашипела Инга. — Забирай своё заявление, пока не поздно. Иначе я такое устрою, мало не покажется. У меня связи, поняла? Тебя же первую и прикроют.
— Угрожаешь? — Алёна включила диктофон на телефоне. — Инга, ты сейчас на записи. Хочешь добавить к клевете ещё и угрозы?
В трубке повисла пауза. Потом Инга выдохнула:
— Ты… ты сумасшедшая. Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Защищаю себя. В отличие от тебя, законными методами.
— Ладно, — голос Инги вдруг стал тихим и вкрадчивым. — Давай поговорим нормально. Встретимся, обсудим. Без свидетелей. Я предлагаю мир. По-настоящему.
Алёна задумалась. Встречаться с Ингой один на один было опасно. Но и отказываться от возможности разобраться раз и навсегда не хотелось.
— Где и когда?
— Завтра в три. В кафе на Невском, «Шоколадница». Знаешь?
— Знаю. Приду.
— Одна, — предупредила Инга.
— Одна, — согласилась Алёна.
Она положила трубку и посмотрела на диктофон. Запись была. Теперь у неё есть ещё одно оружие.
На следующий день она тщательно готовилась. Оделась строго, но женственно, сделала лёгкий макияж, собрала волосы. Взяла с собой сумку, в которую положила диктофон, папку с документами и газовый баллончик на всякий случай. Мать научила когда-то.
В кафе она пришла за пятнадцать минут, села за столик у окна, заказала кофе. Инга появилась ровно в три. Дорогое пальто, идеальная укладка, на лице — маска деловой женщины. Она села напротив, положила на стол свою дизайнерскую сумку и посмотрела на Алёну с непонятным выражением — смесь ненависти и уважения.
— Ты изменилась, — сказала она без предисловий.
— Жизнь заставляет, — пожала плечами Алёна.
— Ладно, давай к делу. Я предлагаю перемирие. Ты забираешь заявление из полиции, я оставляю тебя в покое. И твою работу тоже не трогаю. Димку можешь не возвращать, он уже с другой.
— А фотографии? — усмехнулась Алёна. — Ты думала, я буду рыдать?
— Я думала, ты будешь сговорчивее, — честно призналась Инга. — Ошиблась. Ты оказалась крепче, чем я думала.
— Спасибо за комплимент.
— Но это не значит, что я сдаюсь, — Инга подалась вперёд. — У меня есть ещё козыри. Например, твоя мать. Ты знаешь, что у неё были проблемы с законом лет двадцать назад?
Алёна похолодела. Мать? Проблемы? Она ничего не знала.
— Что ты несёшь?
— А ты спроси у неё. Она работала кассиром в магазине, и у неё была недостача. Дело тогда замяли, но документы остались. Я нашла. Если я их опубликую, твоей матери не поздоровится. Пенсионерка с судимостью — это тебе не шутки.
Алёна смотрела на Ингу и видела перед собой не человека, а змею. Холодную, расчётливую, готовую жалить куда угодно, лишь бы победить.
— Ты чудовище, — сказала она тихо.
— Я реалистка, — поправила Инга. — Так что давай по-хорошему. Ты забираешь заявление, я забываю про твою мать. И мы расходимся. Навсегда.
Алёна молчала. В голове крутились мысли. Мать. Бедная, глупая, любящая мать. Она не заслужила этого. Но и уступать Инге нельзя. Если уступить сейчас, она будет шантажировать всю жизнь.
— Мне нужно подумать, — сказала Алёна.
— Думай, — Инга встала. — Но недолго. Неделя. Потом я начну действовать. И тогда уже поздно будет договариваться.
Она ушла, оставив на столе недопитый кофе. Алёна сидела, глядя в одну точку, и не знала, что делать. Силы были неравны. Инга знала слишком много. И у неё не было совести.
Но сдаваться Алёна не привыкла. Она достала телефон и набрала номер матери.
— Мам, привет. Мне нужно с тобой поговорить. Очень серьёзно. Я приеду завтра.
— Что случилось, дочка? — голос Нины Ивановны дрогнул.
— Завтра, мам. Завтра всё расскажу. Будь дома.
Она положила трубку и посмотрела в окно. За стеклом падал снег, крупными хлопьями, укрывая город белым покрывалом. Алёна подумала о том, что жизнь похожа на этот снег — сначала кажется чистым и красивым, а потом тает, превращаясь в грязь. Но после зимы всегда приходит весна. Надо только дожить.
Утро следующего дня выдалось морозным и солнечным. Алёна выехала к матери рано, надеясь застать её до обеда. Дорога до областного центра занимала часа два на электричке, и всё это время она прокручивала в голове вчерашний разговор с Ингой. Мать и проблемы с законом. Этого не могло быть. Нина Ивановна всегда была тихой, законопослушной, даже робкой. Но Инга не стала бы врать о таком — слишком легко проверить.
В вагоне было тепло и людно, пахло пирожками и чьими-то духами. Алёна сидела у окна, смотрела на проплывающие мимо заснеженные поля и думала о том, как сильно изменилась её жизнь за эти месяцы. Ещё недавно она была тихой домашней женщиной, которую муж называл клушей, а теперь участвовала в настоящей войне с его роднёй. И война эта становилась всё грязнее.
Мать встретила её на пороге своей маленькой хрущёвки. Нина Ивановна выглядела встревоженной, под глазами залегли тени.
— Проходи, дочка, раздевайся. Я чай поставила, пирожков напекла, с капустой, как ты любишь.
Алёна разделась, прошла на кухню. Всё здесь было знакомо до мелочей: старенький холодильник, вышитые занавески на окнах, икона в углу. Мать суетилась у плиты, наливая чай.
— Мам, садись. Разговор серьёзный.
Нина Ивановна послушно села напротив, сложила руки на столе, как провинившаяся школьница.
— Я слушаю, дочка.
— Мам, скажи мне честно. У тебя были когда-нибудь проблемы с законом? Лет двадцать назад, когда ты работала кассиром в магазине?
Лицо матери побелело. Она схватилась за край стола, пальцы её задрожали.
— Откуда ты… кто тебе сказал?
— Значит, было.
Алёна почувствовала, как внутри всё оборвалось. Значит, Инга не врала.
— Было, — тихо сказала Нина Ивановна. — Только я не виновата, дочка. Клянусь тебе, не виновата.
Она замолчала, собираясь с силами. Алёна ждала, не торопила.
— Это было в девяносто шестом, — начала мать глухим голосом. — Я работала в продуктовом магазине, кассиром. Директор у нас был, Николай Степанович, царство ему небесное, умер он уже. Хороший был мужик, но слабый. А заместитель у него был, Вадим, фамилию не помню уже, проходимец ещё тот. Он меня и подставил.
Нина Ивановна перевела дух, отпила глоток чая.
— Он пришёл ко мне в конце смены, сказал, что надо провести одну операцию. Взять из кассы немного денег, а на утро вернуть. У него, видите ли, срочные расходы, а банки уже закрыты. Я отказалась наотрез. Тогда он пригрозил, что уволит. Я одна тебя растила, отца у тебя не было, работы боялась до смерти. Но я всё равно отказалась.
— И что случилось?
— А через неделю у меня ревизия выявила недостачу. Большую, почти две моих зарплаты. Я ничего не брала, клянусь. Но Вадим этот сказал, что я воровка, что меня уволят с волчьим билетом и посадят. Я испугалась, пошла к директору, рассказала всё. Николай Степанович поверил, но доказать ничего не мог. Тогда он пошёл на хитрость. Сказал, что спишет недостачу на бой, на порчу товара, но с условием, что я уволюсь по собственному желанию и буду молчать. Я согласилась. И уволилась. Дело не заводили, но в трудовой книжке запись осталась. И бумаги какие-то в архиве, наверное, до сих пор лежат.
Нина Ивановна подняла на дочь глаза, полные слёз.
— Я всю жизнь боялась, что это всплывёт. Думала, уже забылось, столько лет прошло. Откуда эта змеюка узнала?
Алёна слушала и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Не на мать — на Ингу. Та нашла самую больную точку и теперь давила на неё, не брезгуя ничем.
— Мам, ты не виновата. Ты ни в чём не виновата. Это они тебя подставили тогда, и эта сейчас подставляет.
— Что же делать, дочка? — Нина Ивановна вытерла слёзы. — Если она это обнародует, меня же опозорят на всю округу. Соседи, знакомые… Я не переживу.
— Не обнародует, — твёрдо сказала Алёна. — Я не дам.
Она обняла мать, прижала к себе.
— Ты мне веришь?
— Верю, дочка. Ты у меня сильная. Я же вижу, как ты изменилась. Я горжусь тобой.
Алёна улыбнулась. Впервые за долгое время на душе стало тепло.
— Я всё решу, мам. Обещаю.
Она пробыла у матери до вечера, а поздно вечером вернулась в город. В электричке она обдумывала план действий. Инга думает, что загнала её в угол. Но у самой Инги тоже есть слабые места. Налоговая, например. И эти фотографии, которые она разослала. И записи угроз.
Утром Алёна позвонила Ирине Борисовне.
— Ирина Борисовна, ситуация обострилась. Инга нашла компромат на мою мать. Старая история с недостачей на работе, дело не заводили, но документы в архиве есть. Грозит обнародовать, если я не заберу заявление из полиции.
В трубке повисла пауза.
— Это серьёзно, Алёна. Но давайте думать. Во-первых, сколько лет прошло?
— Двадцать восемь.
— Срок давности по таким делам давно истёк. Даже если бы было уголовное дело, его бы закрыли. Но дело не заводили, значит, ваша мать юридически чиста. Её могут только опозорить морально. Но это неприятно, конечно.
— Я понимаю.
— Во-вторых, у нас есть встречный козырь. Запишите: мы подаём на Ингу заявление в налоговую. Анонимно, но с фактами. Вы говорили, у вас есть клиентки, которые готовы подтвердить, что она принимала наличные без чеков?
— Да, есть две женщины, с которыми я в столовой работала. Они у неё шили и рассказывали, что Инга просила оплату наличными и скидку делала за это.
— Отлично. Пусть напишут свидетельские показания, нотариально заверять не надо, просто от руки с подписью. Мы приложим их к заявлению. Пусть налоговая проверяет. Это надолго займёт Ингу и отвлечёт от вас.
— А если она всё же обнародует историю матери?
— Тогда мы подаём на неё в суд за клевету и распространение ложных сведений. У нас есть её угрозы на диктофоне? Вы записывали разговор в кафе?
— Да, я включила диктофон, как только она села за столик.
— Гениально! — Ирина Борисовна даже присвистнула. — Алёна, вы молодец. С этой записью мы её сделаем. Там есть конкретика? Она угрожает обнародовать сведения о вашей матери?
— Да. Говорит, что если я не заберу заявление, она опубликует документы.
— Это вымогательство, чистой воды. Статья 163 УК. С этой записью мы можем идти в полицию и заявлять на неё. Тогда ей будет не до вашей матери. Полиция изымет у неё все документы, и она ничего не опубликует.
Алёна почувствовала, как на душе становится легче.
— Спасибо, Ирина Борисовна. Я поняла. Что делать дальше?
— Завтра же идём в полицию с новой явкой. Приносите запись, рассказываете о вымогательстве. И параллельно отправляем заявление в налоговую. Пусть знает наших.
— Хорошо. Я подготовлю всё.
На следующий день Алёна снова была в отделении полиции. Тот же капитан, что принимал первое заявление, выслушал её, прослушал запись и покачал головой.
— Ну и семейка у вас, — сказал он. — Ладно, принимаем заявление. Теперь это уже не просто клевета, а вымогательство. Вызываем гражданку Ингу Дмитриевну для беседы.
— А как же моя мать? — спросила Алёна. — Она угрожает обнародовать старые документы.
— Если документы есть, мы их изымем в ходе следствия. А если она их уже опубликовала, будет отвечать по полной. Не волнуйтесь, мы разберёмся.
Алёна вышла из отделения с чувством выполненного долга. Теперь оставалось ждать.
Ждать пришлось три дня. На третий день ей позвонила Инга. Голос у неё был уже не злой, а какой-то растерянный.
— Ты что, на меня ещё и заявление накатала? За вымогательство?
— А ты что, не вымогала? — спокойно ответила Алёна.
— Слушай, давай миром. Я отстану от тебя и от твоей матери. Забирай заявления. И налоговая пусть отвяжется.
— А с чего это ты вдруг такой добренькой стала?
— Потому что у меня у самой проблемы, — сквозь зубы процедила Инга. — Налоговая нагрянула с проверкой. У меня ателье парализовано. Клиенты звонят, паникуют. Если так пойдёт, я разорюсь.
— Ах вот оно что, — усмехнулась Алёна. — Значит, когда ты меня шантажировала и мать мою позорить собиралась, это было нормально. А когда по твоему бизнесу ударили, так сразу мир?
— Чего ты хочешь? — устало спросила Инга.
— Чтобы ты исчезла из моей жизни. Навсегда. Чтобы ты и твоя мать, и твой брат забыли дорогу ко мне. Чтобы вы не звонили, не писали, не подходили. И чтобы документы на мать ты отдала мне лично в руки.
— Хорошо, — после долгой паузы ответила Инга. — Встретимся. Завтра. В том же кафе.
— Нет. В отделении полиции. При свидетелях.
— Ты с ума сошла?
— Я хочу, чтобы всё было официально. Ты приносишь документы, я пишу заявление о том, что претензий не имею, и мы расходимся. В присутствии следователя. Чтобы больше никаких сюрпризов.
Инга снова замолчала, потом выдохнула:
— Ладно. Завтра в десять. Буду.
На следующий день в отделении полиции состоялась историческая встреча. Инга пришла с папкой, бледная, злая, но сдержанная. При ней был адвокат — тот самый, что приходил к Алёне с Ингой в прошлый раз. Алёна пришла одна, но с диктофоном в кармане и с Ириной Борисовной на телефоне — юрист ждала звонка в любой момент.
Капитан пригласил всех в кабинет.
— Итак, гражданка Инга Дмитриевна, вы принесли документы?
Инга молча протянула папку. Капитан открыл, пролистал, передал Алёне. Та бегло просмотрела бумаги — старые, пожелтевшие, с печатями того самого магазина. Действительно, акт ревизии с подписью матери. Ничего криминального, но для пенсионерки, которая всю жизнь боялась, — удар.
— Все копии? — спросила Алёна.
— Оригиналы, — буркнула Инга.
— Отлично. Теперь я пишу заявление об отсутствии претензий по факту вымогательства и клеветы. Но учти, Инга: если ты ещё раз появишься в моей жизни или в жизни моей матери, я подам новое заявление. И эта запись, где ты угрожаешь, у меня останется.
Инга скривилась, но промолчала.
Алёна написала заявление, капитан заверил его, и стороны разошлись.
На улице Инга догнала Алёну.
— Ты довольна? — спросила она с ненавистью.
— Вполне, — ответила Алёна. — И знаешь, Инга, спасибо тебе.
— За что?
— За то, что ты разбудила меня. Если бы не ты, я так и осталась бы клушей. А теперь я знаю себе цену.
Она развернулась и пошла прочь, оставив Ингу стоять на морозе с открытым ртом.
Прошло полгода.
Алёна сидела в своей маленькой, но уютной кулинарии, которую открыла при поддержке Светланы Михайловны и небольшого кредита. Дело шло хорошо. Её пирожки, салаты и выпечка полюбились местным жителям, и очереди по утрам выстраивались немаленькие. Она наняла двух помощниц, сама стояла за прилавком и чувствовала себя счастливой.
Мать переехала к ней. Нина Ивановна помогала по дому, пекла свои знаменитые пироги и потихоньку отходила от страха, который держал её всю жизнь. Они часто сидели вечерами на кухне, пили чай и говорили обо всём. О прошлом, о настоящем, о будущем.
— Дочка, а как же Дмитрий? — спросила однажды Нина Ивановна. — Ты не жалеешь?
— Нет, мам. Ни капли.
И это была правда. Алёна не жалела. Она даже не злилась. Всё, что было, осталось в прошлом.
В тот день она закрывала кулинарию пораньше — захотелось прогуляться по городу, подышать весенним воздухом. Снег уже растаял, на деревьях набухали почки, и солнце светило по-настоящему тёплое.
Она шла по набережной, наслаждаясь тишиной, и вдруг увидела его. Дмитрий сидел на скамейке, ссутулившись, и смотрел в одну точку. Рядом стояла пустая бутылка из-под пива. Он выглядел постаревшим, небритым, одетым в какую-то замызганную куртку.
Он тоже заметил её. Вскочил, шагнул навстречу.
— Лена… привет. Ты… ты отлично выглядишь.
— Привет, Дим, — спокойно ответила она.
— Лен, я… я так виноват перед тобой. Ты не представляешь. Я всё понял. И мать понял, и Ингу. Они меня использовали, а я был дураком. Ты прости меня, если сможешь.
Алёна смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости, ни любви. Пустота.
— Я тебя простила, Дим, — сказала она тихо. — Давно.
Лицо его осветилось надеждой.
— Правда? Лена, давай всё вернём? Я исправлюсь, честное слово. Работу найду, мать слушать не буду. Мы же семья.
— Ты не дослушал, — перебила Алёна. — Я сказала, что простила. Но это не значит, что я хочу всё вернуть. Я простила тебя за всё в тот самый вечер, когда выгнала твою сестру. Но знаешь, в чём разница между мной тогда и мной сейчас? Раньше я прощала и оставляла. А теперь я прощаю и отпускаю.
Она посмотрела на него спокойно, без сожаления.
— Живи своей головой, Дим, если она у тебя есть. А у меня теперь своя жизнь. И знаешь… она прекрасна.
Она развернулась и пошла дальше по набережной. Солнце светило ярко, впереди журчала вода, и на душе было легко и чисто.
Дмитрий остался стоять на скамейке, глядя ей вслед. Он открыл рот, хотел что-то крикнуть, но не смог. Слова застряли в горле.
Алёна не обернулась.
Она шла к своей кулинарии, к матери, к новой жизни, в которой не было места старым обидам и чужим людям. И каждый шаг её был лёгким и свободным.
Вечером она сидела на кухне с матерью, пила чай с вишнёвым вареньем и смотрела в окно. За окном зажигались огни, город готовился к ночи.
— Мам, я сегодня Диму видела, — сказала Алёна.
Нина Ивановна замерла с чашкой в руках.
— И как он?
— Плохо. Но это его выбор. Я ему не судья.
— А ты как, дочка? Не жалко?
— Нет, мам. Ни капельки. Знаешь, я только сейчас поняла, что такое счастье. Когда ты сама себе хозяйка. Когда никто не указывает, не учит, не унижает. Когда ты просыпаешься и знаешь, что день принадлежит только тебе.
Нина Ивановна улыбнулась и погладила дочь по руке.
— Я так рада за тебя, дочка. Ты выросла. Ты стала сильной.
— Это ты меня такой воспитала, мам. Сама того не зная.
Они обнялись, и в комнате стало тепло и уютно.
А за окном мерцали звёзды, и ночь обещала быть спокойной.
