— Вы чего тут устроили?
Я еще держала в руке карандаш, когда услышала этот грохот. Дверь ходила ходуном, кто-то лупил по ней кулаком, да так, что старая обивка жалобно взвизгивала. На часах половина девятого вечера. Я никого не ждала.
В глазок сначала никого не увидела — пришлось привстать на цыпочки и пригнуться. И тут же отшатнулась. Там стояла Валентина Петровна. Моя свекровь. А за ее спиной, чуть поодаль, тяжело дышал Николай Иванович, свёкор. Он никогда не поднимался на наш этаж пешком, всегда ждал лифт. А тут, видно, бежал.
— Анна, открывай! Я знаю, что ты дома! — голос у свекрови был тонкий, пронзительный, он резал слух хуже дрели.
Я замерла. Сердце ухнуло вниз и забилось где-то в районе коленей. Три месяца. Три долгих месяца я врала им, что их сын в командировке, что на Северах сейчас хорошие деньги, что звонить не может, потому что связь плохая. А Димка, их обожаемый Димка, мой муж, просто собрал вещи и ушел. К другой. Ушел, даже не объяснив толком. Просто сказал: «Я так больше не могу, Лен, мне надо побыть одному, мы поговорим позже». И уехал на такси, оставив меня одну в этой квартире, которую мы брали в ипотеку, куда его родители вложили материнский капитал и свои «кровные», отложенные на старость.
Я не сказала им правду. Стыдно было. Как я посмотрю им в глаза? Десять лет вместе, десять лет они называли меня дочкой, а он взял и ушел. Мне тридцать два года, и я — брошенка. Гордость не позволяла признаться, что наш идеальный брак, в который все верили, разбился о быт, о его вечные недовольства, о мою работу, которая, как он считала, ничего не приносила, хотя я архитектор и брала хорошие заказы на удаленке.
— Анна, мать твою, открывай, или я дверь вышибу! — заорал вдруг свёкор.
Я никогда не слышала, чтобы Николай Иванович так кричал. Он вообще человек молчаливый, военный, пенсионер, с утра до вечера возится в гараже со своей старой «Волгой». А тут такой надрыв.
Соседи. Соседи же выглянут. Баба Нюра снизу уже наверняка припала ухом к двери. Я щелкнула замком.
Дверь распахнулась, чуть не сбив меня с ног. Валентина Петровна влетела в прихожую, как фурия. Ее седые волосы выбились из-под платка, глаза горели бешеным огнем. Она даже не разулась. Так, в уличных сапогах, протопала по ковру прямо в комнату.
— Где? Где он? — кричала она, заглядывая за вешалку, открывая шкаф в прихожей. — Прячешь, значит? Думала, не узнаем?
Я стояла, вжавшись в стену. В горле пересохло.
— Валентина Петровна… вы чего? Кого прячу?
— Не прикидывайся дурочкой! — она уже влетела в гостиную, окинула взглядом диван, журнальный столик, мой рабочий уголок с эскизами. — Мужика! Любовника своего!
Николай Иванович вошел следом. Молча. Тяжело опустился в кресло, которое всегда считал своим, когда они приходили в гости. Положил на стол ключи от машины. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде не было злобы. Была усталость и какая-то безнадежность.
— Не ори, мать, — сказал он тихо, и от этого тихого голоса свекровь вдруг замолкла на полуслове. — Сядем все и поговорим спокойно. Анна, иди сюда. Садись. Пока не найдем пропажу, никто отсюда не уйдет. Разбирайтесь, женщины.
Я сделала шаг в комнату. Ноги не слушались. Какая пропажа? О чем он?
— Какой любовник? — прошептала я. — Вы с ума сошли?
— Мы не сошли, это ты нас с ума сведешь, — Валентина Петровна уже переключилась на кухню. Я слышала, как она открывает холодильник, как гремит кастрюлями. — Мой сын на вахте, спину гнет, деньги вам на эту хату зарабатывает, а ты тут… гулящая! Я все глаза проглядела, все приметы собрала. Димка мне звонит, говорит: «Мам, как там Анна?», а у самого голос больной. Чует сердце материнское!
Я опустилась на диван. Димка звонит ей? Врет, значит, тоже. Говорит, что на вахте. А сам, небось, с Ленкой своей обживается в съемной квартире.
— Валентина Петровна, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давайте успокоимся. Я не понимаю, что вы ищете.
— Ключ! — она вылетела из кухни, размахивая прихваткой. — Семейный ключ! Старый, от дедова дома в деревне. Где он? Димка говорит, ты его последняя видела. А он нам нужен. Дом продавать будем, без ключа никак, там сундук с наградами, мы тебе не говорили, чтоб не сглазить. Признавайся, куда дела?
Я похолодела. Ключ. Этот старый ржавый ключ, который валялся у нас в ящике с инструментами. Димка как-то показывал его, смеялся, что это ключ от сокровищ. Я и забыла про него.
— Я его не брала, — сказала я твердо. — Он где-то у Димы в вещах. В шкафу, на полке. Я его сто лет не видела.
— Врешь! — взвизгнула свекровь. — Я весь шкаф перерыла! Нет его! Ты его любовнику своему отдала, чтоб похвастаться! Думаешь, мы не знаем, что ты тут мужиков водишь?
И она снова ринулась в спальню. Я услышала, как задвигались ящики комода, как зашуршали пакеты на антресолях. Стыд жег лицо огнем. Она там, в моей спальне, роется в моем белье. А я сижу и молчу, как дура.
Николай Иванович вздохнул и полез в карман за папиросами. Потом вспомнил, что дома у нас не курят, и сунул обратно.
— Ты прости нас, Аня, — сказал он вдруг. — Но ключ тот дорог нам. Дед мой партизанил, там награды, может, и медали, мы не знаем. А ключ — он как память. Если пропал — это беда.
— Я понимаю, пап, — сказала я. Я всегда называла его папой. — Но я его не брала. Честно.
— А галстук? — свекровь вылетела из спальни, торжествующе потрясая галстуком. Тем самым, синим, в полоску, который я купила Димке на годовщину. — Это чей? А? Это не Димкин! Димка такие не носит! Он строгий галстук носит, черный, на выход! Это чужой!
Я смотрела на галстук и понимала, что попала в ловушку. Это был Димыч галстук. Но если я скажу, что он ушел, значит, признаю, что он меня бросил. Если скажу, что он здесь живет, значит, признаю, что у него есть галстук, а свекровь все равно не поверит, что он свой.
— Это Димы, — тихо сказала я. — Он его надевал на день рождения к тете Клаве.
— Не ври! — закричала свекровь. — Я тетю Клаву спрашивала, она говорит, Димка в синем был, в свитере! А ты мне про галстук!
Я закрыла глаза. Она уже и тетю Клаву опросила. Следствие ведут знатоки.
Валентина Петровна подошла ко мне вплотную. От нее пахло потом и злостью.
— Слушай сюда, красавица. Если ты сейчас не скажешь, где ключ и кто у тебя ночует, я вызываю участкового. Скажу, что ты квартиру разворовала, пока мужа нет. Участковый придет, начнет протокол составлять, соседей опрашивать. Тебе это надо? Тебе ж потом Димка спасибо не скажет. Давай, колись по-хорошему.
У меня задрожали руки. В голове стучала только одна мысль: только не милиция. Только не это. Позор на весь дом. Мама узнает, она же с ума сойдет.
— Хорошо, — сказала я, вставая. — Хорошо. Я вам покажу. Я докажу, что ничего не брала.
Я пошла в спальню. Свекровь за мной, как привязанная. Николай Иванович остался в кресле, только повернул голову.
В спальне был тот самый старый шкаф-купе, доставшийся нам от прежних хозяев. Я знала, что Дима иногда закидывал на верхнюю антресоль всякий хлам, который было жалко выкинуть. Там и ключ этот мог завалиться. Я влезла на табуретку, с трухом дотянулась до дверцы антресоли, открыла ее. Оттуда сразу посыпалась пыль, старые газеты, коробка от обуви.
— Давай, давай, доставай, — торопила свекровь снизу.
Я сняла тяжелую коробку. Она была забита старыми Димочкиными грамотами, дипломами, какими-то железками. Я поставила ее на пол и полезла дальше. Нащупала какую-то тряпку, дернула.
И вместе с тряпкой на пол, прямо под ноги свекрови, упала сумочка. Маленькая, клатч, вишневого цвета, лакированная. Дорогая вещь. Я такие никогда не носила — мне некуда с ними ходить, да и жалко денег на такую глупость.
Сумочка упала, и от нее пахнуло духами. Сладкими, приторными, теми, от которых у меня всегда голова болела. Духами Ленки.
Я замерла, глядя на эту сумочку. Сердце сначала остановилось, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Зачем? Зачем она здесь? Как?
— Что там? Нашла? — свекровь оттеснила меня плечом, нагнулась и подняла клатч. — О! Это что за барахло? Не твое? Не видала я у тебя такой.
Она щелкнула замком. Сумочка открылась. Внутри лежали ключи от машины, брелок с логотипом «Мерседеса», которого у нас отродясь не было, ярко-красная помада, зажигалка и сложенная вчетверо бумажка.
Свекровь развернула бумажку. Прочитала. Глаза ее округлились.
— Коля! — заорала она. — Коля, иди сюда!
Николай Иванович тяжело поднялся с кресла, подошел к двери спальни. Свекровь сунула ему записку.
— Читай! Это адрес! Она своему хахалю записочки пишет!
Свекор надел очки, которые всегда носил на шнурке на шее, долго вглядывался в корявые буквы. Потом поднял глаза на меня. В них было что-то странное. Не гнев. Растерянность.
— Это же адрес Ленки, — сказал он тихо. — Подруги твоей. Которая на рынке торгует, у мясников. Помнишь, мать, она к нам приходила, пироги приносила? Ленка.
Тишина повисла в комнате такая, что слышно было, как тикают часы на кухне. Валентина Петровна медленно повернулась ко мне. Ее лицо вытянулось, потом пошло красными пятнами.
— Как… какая Ленка? — голос у нее сел. — Ты чего, Коль? При чем тут Ленка?
Я смотрела на них, и в голове медленно, как тяжелая туча, выползала страшная догадка. Лена. Моя знакомая. Мы вместе иногда пили кофе, когда я заходила на рынок за мясом. Она такая… веселая, бойкая, всегда накрашенная, в обтягивающих джинсах. Димка как-то заезжал за мной, я ее с ним познакомила. Она тогда еще сказала: «Какой у тебя муж видный, Анька, завидный жених». Я посмеялась тогда.
А он ушел к ней. И даже вещи ее, видите ли, в нашем общем шкафу хранил. Или она сама приходила, когда меня не было, и забыла.
Я подошла к кровати, села. Ноги не держали. Свекровь все еще смотрела на меня, но взгляд ее менялся. В нем появилось что-то похожее на страх.
— Анна… — начала она.
— Молчите, — сказала я тихо. — Сядьте. Оба сядьте.
Николай Иванович опустился на стул возле трюмо. Валентина Петровна осталась стоять, прижимая к груди Ленкину сумочку, как ребенка.
Я посмотрела на них. На этих старых людей, которые ворвались в мой дом, перерыли мои вещи, обвинили меня в том, чего я не делала. И сейчас они стояли и ждали, что я им объясню, почему в моем шкафу сумочка их сына? Или не их сына? Они все еще не понимали.
— Ваш сын, — сказала я, и голос мой прозвучал чужо, глухо. — Ваш любимый сыночек Димочка ушел от меня три месяца назад. Собрал вещи и ушел. К Лене. К этой самой, с рынка. Потому что она, видите ли, лучше готовит и в постели интереснее.
Валентина Петровна покачнулась. Схватилась рукой за косяк.
— Врешь! — выдохнула она. — Не смей на него наговаривать! Он на вахте! Он деньги зарабатывает! Нам с отцом помогает!
— Какие деньги? — я усмехнулась. Губы не слушались, усмешка вышла кривая, страшная. — Он ни копейки сюда не принес за три месяца. Я сама ипотеку плачу. Из своих. А он вам, наверное, по старой памяти переводит? Чтоб вы не волновались?
Николай Иванович сгорбился, закрыл лицо руками. Он все понял.
— Мать, — прохрипел он. — А ну дай сюда телефон.
Свекровь, не глядя, протянула ему свой старенький смартфон. Свекор нашарил очки, надел их, открыл переписку с сыном.
— Он пишет: «Мам, как там папа? Как здоровье? Деньги перевел, получили?», — прочитал он вслух. — А в прошлом месяце тоже писал: «Я на вахте, связь плохая, позвоню через неделю». Все сходится.
— Так это же он! — закричала свекровь. — Он пишет!
— А где он сейчас? — спросила я тихо. — Включите громкую связь. Позвоните ему. Скажите, что мама в больнице. Посмотрим, где он.
Валентина Петровна выхватила телефон у мужа, дрожащими пальцами набрала номер. Я слышала гудки. Длинные, долгие. Потом щелчок.
— Алло, мам? — голос Димки. Веселый, беззаботный. — Привет! Ты чего звонишь? Я на смене, занят.
— Дим, — голос свекрови дрожал. — Ты где? Ты где сейчас?
— Ну я ж сказал, на Северах. Вахта. Мам, ты чего?
— А Лена где? — вдруг выпалила свекровь. Тишина в трубке. Долгая, тяжелая.
— Какая Лена? — голос Димы изменился, стал напряженным. — Мам, ты о чем?
— О той Лене, что к нам домой приходила. Адрес которой в сумочке записан, что в вашей с Аней спальне нашли! — закричала свекровь в трубку. — Ты мне врал, да? Ты не на вахте? Ты с ней?
— Мам, положи трубку, — голос Димки стал жестким. — Я перезвоню. Ты ничего не понимаешь.
— Это ты ничего не понимаешь! — закричала она. — Мы тут с отцом у Анны обыск устроили, ключ ищем, а ты… а вы…
Она не договорила. В трубке пошли гудки. Свекровь опустила руку с телефоном. Посмотрела на меня. В глазах ее стояли слезы. Впервые на моей памяти.
— Аня… дочка… — прошептала она.
— Я вам не дочка, — сказала я тихо. — Вы мне только что всю душу вывернули. Вы зачем пришли? Ключ искать? Так вот он.
Я подошла к коробке, которую сняла с антресоли, запустила руку в ворох старых бумаг и нащупала холодный металл. Тот самый ключ. Большой, старый, ржавый. Он все это время лежал там, куда его закинул ваш сын, когда приносил в дом вещи своей любовницы. Символ вашего рода валялся под его старыми дипломами.
Я протянула ключ Николаю Ивановичу. Он взял его, повертел в руках, спрятал в карман куртки. И тут в прихожей щелкнул замок.
Мы все замерли. Я знала, что у Димы остались ключи. Он их не вернул. Я просто не поменяла замки — все надеялась, дура, что одумается, вернется.
Дверь открылась. В прихожую вошли двое. Дима и Лена. У Лены в руках были пакеты с продуктами — из того самого магазина, куда я хожу. Из пакета торчал батон колбасы и бутылка вина. Дима держал в руках большую спортивную сумку. Они шли сюда как к себе домой. Видно, решили, что меня нет, и пришли забрать остатки его барахла.
А может, и не только забрать. Может, просто хотели поужинать здесь, в его бывшей квартире, чувствуя себя победителями.
Увидев нас, Дима замер на пороге. Лена попятилась, пакеты зашуршали, бутылка звякнула обо что-то.
— Вы… вы чего тут делаете? — голос у Димы сорвался.
Я молчала. Свекровь смотрела на сына. Смотрела на Лену. Лицо у нее было белое, как мел.
— Сынок, — сказала она тихо. — Это правда?
Дима переводил взгляд с матери на отца, с отца на меня. Лена стояла сзади, вжав голову в плечи, и молчала.
— Мам, ты чего? — начал он. — Мы… мы просто за вещами. Я же говорил, мы разошлись с Аней. Я тебе говорил? — он посмотрел на меня с ненавистью. — Ты им что наплела?
— Я ничего не плела, — ответила я. — Они сами все нашли. В шкафу. Сумочку Ленину.
Лена дернулась, будто ее ударили.
— Какую сумочку? — пискнула она. — Я там ничего не оставляла!
— А это? — свекровь шагнула к ней, размахивая клатчем. — Не твоя? Ты думала, мы не узнаем? Думала, мать слепая? Я тебя сразу раскусила, змея подколодная! Ты к нам в дом втиралась, пироги пекла, а сама мужа из семьи уводила!
Она бросилась на Лену. Та завизжала, прикрываясь пакетами. Пакеты порвались, колбаса упала на пол, бутылка покатилась под ноги. Дима попытался растащить женщин, но тут вмешался Николай Иванович.
Он поднялся со стула. Подошел к сыну. Медленно, тяжело. И молча, с размаху, ударил его по лицу. Дима отлетел к стене, схватился за щеку.
— Это тебе, — сказал свёкор тихо. — За мать. За то, что она по чужим квартирам лазает, правду ищет. За ключ семейный, что ты в мусор выкинул. За позор наш.
Дима смотрел на отца, открыв рот. Он никогда не видел его таким.
— Пап… ты чего?
— Не зови меня так, — Николай Иванович повернулся и пошел обратно к креслу, сел, уставился в одну точку.
А в прихожей продолжалась потасовка. Свекровь вцепилась Лене в волосы, та визжала и пыталась отбиваться. Дима орал на них обеих, пытаясь разнять.
А я отошла к окну. Посмотрела на темную улицу, на редкие огни машин. В отражении стекла я видела этот балаган: моя свекровь, которая только что меня обыскивала, теперь дерется с любовницей своего сына; мой бывший муж с разбитой губой; мой свёкор, сгорбившийся в кресле.
И мне вдруг стало легко. Спокойно. Просто и ясно.
Я достала телефон. Нашла номер риелтора, с которым мы когда-то обсуждали покупку этой квартиры. Набрала. Гудок. Второй.
— Алло, здравствуйте, — сказала я в трубку. Голос мой звучал ровно, как будто ничего не случилось. — Это Анна, мы с вами квартиру смотрели года два назад. Да, на Юбилейном. Вы еще говорили, что если захотим продать, вы быстро найдете покупателей. Помните? Да, я хочу продать. Срочно. Мне нужны деньги, чтобы уехать отсюда. Подальше. Давайте встретимся завтра.
Я положила трубку и обернулась. В комнате вдруг стало тихо. Они все смотрели на меня. Свекровь с растрепанными волосами, Лена с красными глазами, Дима с припухшей щекой, свёкор, поднявший голову.
— Квартира моя, — сказала я. — Ипотеку платила я. Здесь ваших денег только маткапитал, я вам его верну. А ключ свой вы получили. Так что забирайте свое барахло, своих женщин и уходите. Все. Я хочу спать.
Первым поднялся Николай Иванович. Он подошел ко мне, сунул мне в руку ключ — тот самый, старый.
— Возьми, дочка, — сказал он тихо. — На память. Мы больше не придем.
И вышел. За ним, всхлипывая, поплелась свекровь, даже не взглянув на сына. Дима и Лена стояли в прихожей, не зная, что делать.
— Вещи свои заберите, — сказала я, кивнув на спортивную сумку и остатки колбасы. — И выметайтесь.
Они ушли. Дверь захлопнулась. Я осталась одна.
На столе лежал старый ржавый ключ. Я взяла его в руку. Тяжелый, холодный. Ключ от прошлого. От их прошлого. Моего в этом прошлом больше не было.
Я села за свой рабочий стол, подвинула эскизы. Завтра новый день. И новая жизнь. А ключ… ключ пусть лежит. На память. О том вечере, когда я наконец-то стала свободной.
