Письмо опустилось на исцарапанный пластик стола в бытовке. Плотный желтый конверт с синим штемпелем. Я смахнул с него строительную пыль и уставился на обратный адрес. Поселок Кедровый. Улица Набережная, 12. Почерк Анны Николаевны, моей бывшей тещи.
За тонкой стеной гудел дизельный генератор, по стеклу сек мокрый снег. Я подцепил край бумаги канцелярским ножом. На стол выпала фотография. Мальчишка лет семи. Одет в не по размеру большую серую олимпийку, на переносице небольшая отметина. Смотрит прямо в объектив, исподлобья, с каким-то взрослым, тяжелым недоверием.
Внутри конверта лежал тетрадный лист в клетку. «Здравствуй, Роман. Оля меня со свету сживет, если узнает, что я тебе написала. На фото Матвей. Твой сын. В сентябре в первый класс пошел. Тяжело Оле одной. Появился тут у нее один ухажер, местный бизнесмен, да только на пацана ему плевать. Матвей совсем от рук отбился, дерзит, с соседскими задирается. Если есть в тебе хоть что-то человеческое — приедь. Он же твой. Посмотри, как похож».
Я провел пальцем по лицу мальчишки на фото. Скулы мои. И этот упрямый наклон головы — тоже мой.
Восемь лет назад я работал на вахте, строил дороги. Домой приезжал раз в месяц. В один из таких приездов я привез с собой Жанну — случайную знакомую из придорожного кафе. Оля должна была быть на сутках в больнице, где работала медсестрой. Я привел чужую женщину в наш дом, просто потому что перебрал с крепкими напитками, устал и не хотел думать о последствиях.
Мы сидели на кухне. Жанна громко смеялась, размазывая по губам дешевую помаду, когда в коридоре звякнули ключи.
Оля вошла на кухню в пуховике. Она тяжело дышала — отпросилась со смены из-за плохого состояния. Взглянула на Жанну, потом на две полупустые емкости на столе. Я помню, как она медленно стянула с шеи шарф и положила его на тумбочку. Никаких криков. Никакой посуды об стену.
— Оль, я сейчас все объясню, — я попытался встать, но зацепился ногой за ножку стула.
— Вон из моей квартиры! — произнесла жена, увидев на кухне мою подругу. Голос был тихий, почти шепот, но от него внутри все похолодело. — Чтобы через пять минут вас здесь не было.
Я собрал сумку и ушел. Думал, перебесится. Но Оля сменила замки, подала на развод через суд и перестала отвечать на звонки. Я плюнул на всё и умотал на дальний север. Бежал от самого себя. А она, оказывается, в тот вечер вернулась домой не просто так. Она ждала ребенка. Моего ребенка.
Через трое суток я вышел из пазика на автостанции Кедрового. Пахло прелой листвой и сыростью. Я закинул на плечо дорожную сумку и пошел по памяти к дому с зеленой крышей.
Возле старого продуктового ларька стояла кучка пацанов. В центре, застыв у обшарпанной кирпичной стены, стоял Матвей. Тот самый мальчишка с фотографии. Двое парней постарше пинали его рюкзак, валявшийся в луже.
— Че ты зыркаешь? — цедил высокий подросток в черной шапке. — Иди мамке пожалуйся. А, точно, у тебя ж папаши нет, заступиться некому. Безотцовщина.
Матвей молчал, только плотнее прижимался спиной к кладке. Руки в карманах его куртки дрожали.
Я сделал несколько быстрых шагов, подошел вплотную и наступил тяжелым рабочим ботинком на лямку рюкзака, не давая подростку снова его пнуть.
— Проблемы, парни? — спросил я спокойно, глядя высокому прямо в глаза.
Тот стушевался, оценив мои габариты и выцветшую штормовку.
— Да мы просто… общаемся.
— Общение закончено. Свободны.
Они развернулись и быстрым шагом скрылись за углом. Я поднял мокрый рюкзак, отряхнул с него налипшую грязь и протянул Матвею.
— Держи.
Он не сказал «спасибо». Выхватил рюкзак, с подозрением глядя на меня снизу вверх.
— Вы кто? Я вас не знаю. Мама говорит, с чужими нельзя разговаривать.
— Правильно говорит. Я Роман.
Он нахмурился. Видимо, имя ему ни о чем не говорило. Оля вычеркнула меня даже из разговоров.
— Мне домой надо, — буркнул он и пошел прочь, шлепая развязанным шнурком по асфальту.
Я пошел следом, выдерживая дистанцию.
Калитка была открыта. На крыльце стояла Оля. Она вытряхивала половик. Увидев меня, она замерла. Половик выскользнул из ее рук и упал на деревянные ступени. Матвей прошмыгнул мимо нее в дом.
— Привет, — я остановился у забора.
Оля сглотнула. Она похудела, глаза казались впалыми от вечного недосыпа.
— Ты зачем приехал? — она нервно поправила выбившуюся прядь волос. — Денег нет, если ты за этим.
— Я приехал к сыну.
Оля судорожно оглянулась на дверь, словно боясь, что Матвей услышит.
— У тебя нет сына. Ты свой выбор сделал восемь лет назад, на той кухне. Уезжай.
— Я уволился, Оль. Перевелся в местную строительную компанию. Буду жить в райцентре.
— Мне всё равно, где ты будешь жить! — она вдруг сорвалась на крик, но тут же понизила голос. — У меня жизнь налаживается. У меня Игорь есть. Он владелец автосервиса. Он нас обеспечит. А ты пришел всё разрушить?
В этот момент к калитке плавно подкатила серебристая иномарка. Из нее вышел мужчина лет сорока, в чистом джемпере и дорогих туфлях. Тот самый Игорь. Он подошел к нам, недовольно морщась.
— Олюшка, кто это у нас тут? Заблудился кто-то? — Игорь по-хозяйски приобнял Олю за плечи. Она напряглась, но не отстранилась.
— Это… старый знакомый, — выдавила она.
— Я Роман, — я не протянул руку. — Отец Матвея. Муж Ольги. Бывший, но это мы обсудим без зрителей.
Игорь усмехнулся, окинув меня снизу вверх пренебрежительным взглядом.
— Слушай, отец. Ты бы шел своей дорогой. У нас тут нормальная семья планируется. Без алиментщиков и перекати-поле.
Я перевел взгляд на Олю. Она смотрела в землю.
— Оль. Он с сыном как общается? Нормально?
Она молчала.
— Эй, я с тобой разговариваю, — Игорь сделал шаг ко мне, пытаясь выглядеть угрожающе. — Ты глухой?
Я посмотрел на него. Просто смотрел, не моргая. За годы на севере я видел много таких уверенных в себе парней. Спесь с них слетает при первых серьезных испытаниях.
— Игорь, — сказал я ровно. — Ты сейчас сядешь в свою красивую машину и поедешь в свой автосервис. Потому что если ты еще раз назовешь меня алиментщиком, мы с тобой будем разговаривать по-другому. А я приехал не ругаться.
Игорь открыл было рот, но Оля вдруг мягко отстранилась от него.
— Иди, Игорь. Правда, поезжай. Мне нужно с ним поговорить.
Он недовольно фыркнул, но спорить не стал. Сел в машину и хлопнул дверью.
Оля села на ступеньки крыльца. Я сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. Пахло мокрым деревом и старой краской.
— Он нормальный мужик, — тихо сказала она. — Не злоупотребляет. Деньги в дом носит.
— Но Матвея он не любит.
Оля закрыла лицо руками.
— Он его раздражает. Игорь говорит, что пацана надо в кадетский корпус отдать, чтобы дисциплине научили. А Матвей специально изводит его. Инструменты в гараже прячет, колеса спускает.
Дверь скрипнула. На крыльцо вышел Матвей. Он держал в руках велосипедную цепь, густо измазанную черным солидолом.
— Мам, у меня опять слетела. Я не могу натянуть.
Оля устало вздохнула:
— Иди в ванную, вымой руки мылом. Я потом деда Колю попрошу…
Я поднялся со ступенек.
— Давай сюда, — я протянул руки.
Матвей недоверчиво посмотрел на мои ладони, потом на мать. Оля едва заметно кивнула. Мальчишка неохотно протянул мне грязную цепь.
Мы пошли к старому сараю. Я перевернул его потрепанный велосипед. Матвей стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.
— Звездочка стерлась, — сказал я, осматривая механизм. — Поэтому и слетает. Надо менять. Завтра съездим на рынок, купим новую. Я покажу, как ставить.
— А у вас деньги есть? — подозрительно прищурился он. — Мама говорит, запчасти дорого стоят.
— На запчасти хватит. И на мороженое останется.
Я натянул цепь, вытер черные руки о пучок сухой травы.
— Слушай, Матвей. Я знаю, что я для тебя чужой дядя. Я сильно виноват перед твоей мамой. И перед тобой. Я не был рядом, когда ты учился ходить. Это нельзя исправить словами.
Он смотрел на меня, не отрываясь.
— Но я никуда не уеду. Буду жить здесь. Если захочешь — будем видеться. Не захочешь — заставлять не буду. По рукам?
Я протянул ему свою испачканную в мазуте ладонь. Матвей посмотрел на нее. Потом на свои руки, такие же черные от смазки. Он не улыбнулся, не бросился мне на шею. Он просто протянул свою руку и неуверенно пожал мою.
— По рукам, — буркнул он. И вдруг тихо добавил: — А Игорь вообще велосипеды чинить не умеет. Говорит, выкинуть проще.
Я усмехнулся.
— Выкидывать мы ничего не будем. Мы всё починим.
Оля стояла у окна кухни и смотрела на нас. Я не знал, сможет ли она когда-нибудь простить меня. Не знал, как скоро этот ершистый пацан назовет меня папой. Но я точно знал одно: я остаюсь. И теперь каждую поломку мы будем исправлять вместе.
