Я стояла у плиты и помешивала суп, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Свекровь пришла без звонка — как обычно. Галина Петровна никогда не предупреждала о визитах. Она считала, что в доме сына ей незачем стучаться.
— Алёна, — произнесла она с порога, не здороваясь, — я поговорить пришла.
Я обернулась. Она стояла в коридоре в пальто, поджав губы, с тем выражением лица, которое я хорошо знала. Это означало: сейчас будет разговор, который мне не понравится.
— Проходите, Галина Петровна. Чай будете?
— Не до чая. — Она прошла на кухню и опустилась на стул. — Я о Машеньке хочу поговорить.
Маша — наша дочка, ей три года. Я убавила огонь под кастрюлей и повернулась к свекрови.
— Что с Машей?
— Ничего с ней. Пока. — Галина Петровна сложила руки на коленях. — Но ребёнок целыми днями в садике. Я вчера забирала её — она сидела в углу одна. Одна! Понимаешь? Воспитатели не смотрят, дети чужие. Это не дело.
— В садике хорошие воспитатели, — сказала я ровно.
— Хорошие! — Она фыркнула. — Там двадцать пять детей на одну воспитательницу. Какое там хорошие. Ребёнку нужна мать рядом. Мать, а не чужая тётя за зарплату.
Я почувствовала знакомое напряжение в плечах.
— Галина Петровна, я работаю. У меня пятидневка, у нас ипотека.
— Вот именно что ипотека! — Она подняла палец. — Зачем вы эту квартиру купили? Жили бы с нами, я бы Машу смотрела, и никакой ипотеки. Я сколько раз говорила Серёже.
— Мы взрослые люди, — сказала я. — Нам нужно своё жильё.
— Взрослые! — Она вздохнула с таким видом, словно это слово меня не касалось. — Взрослые думают о детях, а не о своих хотелках. Маша растёт без матери, по сути. Ты приходишь в семь вечера, она уже на взводе, накормить некогда нормально, в ванну быстро — и спать. Это жизнь?
— Это жизнь работающей семьи, — ответила я. — Обычная жизнь.
— Ненормальная жизнь! — Галина Петровна повысила голос. — В наше время матери сидели дома, пока ребёнок маленький. До школы хотя бы. Я с Серёжей сидела до пяти лет, между прочим. И ничего, вырос нормальным человеком.
— Вы сидели в советское время, — сказала я. — Тогда и цены были другие, и всё другое.
— Цены! Всегда найдёте отговорку. — Она посмотрела на меня в упор. — Я к чему говорю, Алёна. Ты бы уволилась. Посидела с Машей годик-другой, пока она в садике не обустроилась как следует. Серёжа зарабатывает.
Вот оно. Я так и знала, что к этому придёт.
Я развернулась к ней.
— А кто за продукты, за квартиру платить будет? Зарплаты вашего сына хватает на неделю!
Галина Петровна моргнула. Судя по всему, такого ответа она не ожидала.
— Как это — на неделю?
— Очень просто, — сказала я. — Ипотека — двадцать восемь тысяч в месяц. Коммунальные — шесть. Садик — пять. Продукты, одежда, Машины кружки, лекарства, когда болеет. Серёжина зарплата покрывает ипотеку и коммуналку. Всё остальное — это я. Вот и считайте.
Свекровь молчала.
— Я не жалуюсь, — продолжила я. — Мы справляемся. Но если я уйду с работы, мы не справимся. Это не отговорка, это математика.
— Серёжа мог бы найти что-то получше, — сказала она, но уже тише.
— Мог бы. Он ищет. Но пока — так. И пока так, я работаю.
Галина Петровна поджала губы и уставилась в окно. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь, по стеклу ползли серые капли.
— Я просто за Машу беспокоюсь, — сказала она наконец, и в голосе у неё появилось что-то другое. Не давление, а что-то похожее на настоящее беспокойство.
— Я тоже за неё беспокоюсь, — сказала я. — Каждый день. Именно поэтому и работаю — чтобы у неё было всё нормально.
Свекровь посмотрела на меня.
— Вчера она сидела одна в углу, говорю же.
— Я поговорю с воспитателем, — ответила я. — Завтра же.
Галина Петровна помолчала ещё немного. Потом, не глядя на меня, сказала:
— Налей чай, что ли.
Я налила. Поставила перед ней кружку, пододвинула сахар. Села напротив.
Мы пили чай молча. За окном всё так же шёл дождь.
— В садике этом, — заговорила свекровь через несколько минут, — нормальная еда хоть?
— Нормальная. Маша всегда говорит, что там вкусная каша.
— Каша. — Галина Петровна хмыкнула. — Мою кашу она не ест, между прочим. Воротит нос.
— Она упрямая, — сказала я.
— В тебя, — сказала свекровь.
Я посмотрела на неё. Она смотрела в кружку, но в уголках губ что-то дрогнуло — не совсем улыбка, но что-то похожее.
— Возможно, — согласилась я.
Галина Петровна сделала глоток, поставила кружку.
— Ты поговори с воспитателем. Серьёзно поговори, не просто так.
— Поговорю.
— И если что — я могу забирать её по средам. Отводить в садик мне тяжело, спина, но забирать — могу.
Я немного помолчала.
— Спасибо, Галина Петровна. Маша будет рада.
Свекровь кивнула. Допила чай. Встала, одёрнула пальто.
— Пойду. — Она двинулась к выходу, потом остановилась в дверях кухни. — Суп выключи, пригорит.
— Я выключила.
Она ушла. Хлопнула входная дверь.
Я убрала кружки, споласкивала под краном — и поймала себя на том, что впервые за долгое время после её визита у меня не болит голова. Странно.
Просто странно.
Серёжа пришёл в половину восьмого. Маша уже поужинала, носилась по квартире с плюшевым зайцем и не думала спать.
— Мама приходила? — спросил он, разуваясь.
— Да.
— И как?
Я подумала.
— Нормально.
Он посмотрел на меня с лёгким недоверием. Мы оба знали, что визиты свекрови редко заканчивались словом «нормально».
— Правда?
— Правда, — сказала я. — Она будет забирать Машу по средам.
Серёжа опешил.
— Сама предложила?
— Сама.
Он помолчал секунду. Потом сказал:
— Надо же.
— Надо же, — согласилась я.
Маша прибежала из комнаты, бросилась к отцу, заяц полетел в сторону.
— Папа! Папа приехал! Пап, а ты знаешь, что у нас в садике новая горка?
— Не знал! — Серёжа подхватил её, закружил. — Расскажи.
Я пошла на кухню — домешивать суп, который, вопреки словам свекрови, совсем не пригорел.
На следующий день я поговорила с воспитателем. Оказалось, что Маша в углу не сидела одна, а прятала там зайца — она принесла игрушку тайком, хотя это запрещено. Воспитатель засмеялась, рассказывая. Сказала, что Маша — бойкая девочка, всегда в центре событий.
Вечером я позвонила свекрови.
— Галина Петровна, я поговорила.
— И что?
— Маша там не одна сидела. Она зайца прятала.
Пауза.
— Зайца? Того серого, что я ей подарила?
— Того самого.
Пауза стала длиннее.
— Ну и выдумщица, — сказала Галина Петровна, и в голосе явно проступило удовольствие. — Вся в тебя.
— Вы уже второй раз так говорите, — сказала я.
— А что, неправда? — отозвалась она.
Я помолчала.
— Правда, — сказала я. — Правда.
