Я просыпаюсь от привычного грохота кастрюль на кухне. Будильник показывает шесть утра. За стеной уже вовсю хозяйничает Нина Петровна – моя свекровь. Встаю, накидываю халат. В коридоре, как обычно, разложены мокрые тряпки: она постирала свои синтетические кофты и развесила их прямо на проходе, перегородив путь в ванную. Чтобы пройти, приходится буквально протискиваться боком.
На кухне густо пахнет манной кашей. Свекровь стоит у плиты, помешивает в кастрюльке. Увидев меня, она поворачивается и одаривает меня своей обычной слащавой улыбкой.
– Доброе утро, Нина Петровна, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Вы не убрали бы свои вещи? Мне ребёнка в сад собирать, пройти невозможно.
– Ой, Анечка, ты вечно недовольна. Это же синтетика, ей дышать надо. Если уберу сейчас, они до вечера не просохнут. А Петенька как пойдёт, зацепится ещё. Пусть висят.
– Но они висят прямо в проходе, мы спотыкаемся.
– Ничего, потерпишь. Я, между прочим, для вас стараюсь, чтобы чисто было. Вчера полы мыла, между прочим. А ты сразу наследила.
Я сглатываю готовые сорваться слова. Спорить бесполезно. Подхожу к холодильнику, открываю – и снова вздыхаю. Половина полок заставлена её банками: солёные огурцы, варенье, замороженные ягоды, какие-то пакеты с крупой. Мои вчерашние котлеты задвинуты в самый дальний угол. Я достаю молоко, наливаю в кастрюльку для Петиной каши.
В детской просыпается сын. Иду будить его. Пятилетний Петя трёт глаза, капризничает, но мы кое-как умываемся, одеваемся и выходим на кухню завтракать. Свекровь уже сидит за столом, пьёт чай с мёдом. Она с умилением смотрит на внука.
– Кушай, Петенька, кушай. Мама тебе кашу сварила? А где маслице? Анечка, ты забыла масло положить? Ребёнок же сухое будет есть.
– Я положила, оно растопилось, – отвечаю сквозь зубы.
– Ну что ты мне рассказываешь, я же вижу – комочки. Дай-ка я добавлю молока.
Она встаёт, берёт ложку и лезет в Петину тарелку. Сын отодвигается:
– Не хочу молока, бабушка!
– Надо, внучек, надо. Для здоровья.
Я смотрю на это и чувствую, как закипаю. Но дочке сада уже пора, и я молча заканчиваю сборы. Веду Петю в сад, сама еду на работу. Всю дорогу в автобусе прокручиваю в голове утреннюю сцену. Так происходит каждый день. Уже пять лет.
Когда мы с Димой только поженились, свекровь жила в своём доме в деревне. А потом у неё случился пожар – дом сгорел почти дотла. Мы, конечно, не могли оставить её на улице. Она приехала «на время», пока сделают ремонт. Но время шло, ремонт так и не начался, а она обжилась. Дима – её единственный сын, она привыкла им командовать, и в нашей квартире быстро установила свои порядки.
Вечером я возвращаюсь с работы уставшая, мечтаю только о душе и покое. В прихожей всё те же тряпки. На кухне – гора немытой посуды в раковине. Нина Петровна сидит в своём кресле перед телевизором, вяжет носки.
– Анечка, я там суп сварила, покушай, – говорит она, не отрываясь от вязания.
Подхожу к плите, снимаю крышку с кастрюли. В мутной воде плавают несколько ломтиков картошки и луковица. Ни соли, ни мяса, ни зажарки.
– Это диетический, – поясняет свекровь, перехватив мой взгляд. – Мне врач прописал. И тебе полезно.
Я есть такое не могу. Молча закрываю кастрюлю. Иду в магазин – благо он рядом. Покупаю Пете его любимые пирожные с заварным кремом. Хочу завтра утром удивить сына. Возвращаясь, прячу коробку в хлебницу, подальше от свекровиных глаз. В холодильник ставить нельзя – она сразу начнёт проверять и комментировать: «Ой, опять сладкое, ребёнок есть не будет».
Дима приходит с работы поздно. Целует меня в щёку, валится на диван.
– Как дела? – спрашивает, скорее для приличия.
– Нормально. Только устала. И опять эти тряпки в коридоре…
– Мама же старается, – перебивает он. – Ну разложила тряпки, велика беда. Ты бы сама ей помогла, может, меньше бы ворчала.
– Я помогаю! Но она не даёт ничего трогать, говорит, всё не так.
– Ладно, не ссорьтесь. – Дима закрывает глаза. – Завтра разберётесь.
Я смотрю на него и понимаю: он никогда не встанет на мою сторону. Для него мама – святая. А я – вечно недовольная невестка.
Ночью я долго ворочаюсь. Вспоминаю, как пять лет назад мы с радостью въезжали в эту квартиру – нашу собственную, купленную в ипотеку. Как верили, что всё будет хорошо. А теперь мне кажется, что я здесь чужая. Нина Петровна заняла не только комнату, но и всю нашу жизнь. Она переставляет мои кастрюли, выбрасывает продукты, которые считает вредными, лезет с советами в воспитание сына. И муж молчит.
Я смотрю на часы: два ночи. Рядом тихо посапывает Дима. А я не могу уснуть. И вдруг чётко понимаю: так больше продолжаться не может. Но что я могу сделать? Куда идти? Квартира наша общая, и она прописана здесь. У неё даже есть ключи.
Я зажмуриваюсь и пытаюсь дышать глубже. Ничего, думаю, как-нибудь стерпится. Мы же семья.
Но я ошибалась. Уже на следующее утро случилось то, после чего обратного пути не было.
После бессонной ночи я встаю разбитая. За окном серое утро, моросит дождь. На кухне снова гремят кастрюли. Свекровь уже вовсю хозяйничает, хотя сегодня суббота и можно было бы поспать подольше.
Я прохожу в ванную, умываюсь холодной водой, смотрю на себя в зеркало. Под глазами тёмные круги, лицо бледное. Надо брать себя в руки.
Петя ещё спит. Дима храпит в спальне. Я тихо иду на кухню, чтобы сварить кофе и подумать в одиночестве. Но на кухне уже всё занято.
Свекровь стоит у плиты. Перед ней на столе разложены банки, пакеты с ягодами, горка сахара. Она варит варенье. На плите булькает огромный таз, по кухне плывёт приторно-сладкий запах малины, смешанный с паром.
– Доброе утро, Нина Петровна, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Анечка, проснулась? А я вот варенье варю, Петеньке на зиму. Полезное, домашнее, не то что ваши магазинные химии.
– Но сейчас только август, до зимы ещё далеко.
– Готовь сани летом, деточка. Ты бы лучше помогла мне банки простерилизовать, а не стояла с кислым лицом.
Я молча наливаю воду в чайник. На плите заняты все конфорки, я еле нахожу место для своей кружки. Свекровь, не спрашивая, отодвигает чайник в сторону, чтобы поставить очередную кастрюльку с пенками.
– Нина Петровна, мне хотя бы кофе сварить.
– Кофе тебе вредно, сердце будет колотиться. Вон, лучше чай с мятой завари. Я тебе мяту в огороде сушила.
Я закрываю глаза и считаю до десяти. Чайник всё-таки закипает. Я делаю себе кофе, сажусь в уголке стола, освободив крошечное пространство от банок.
Приходит Дима, сонный, лохматый. Чмокает меня в макушку, садится напротив.
– Мам, чего так рано встала? – зевает он.
– Внука люблю, для него стараюсь, – голос свекрови звучит умильно. – А ваша мать, между прочим, ночами не спит, думает, чем бы дитятко порадовать.
Дима довольно улыбается, тянется за бутербродом. Я смотрю на него и чувствую, как внутри закипает глухая злоба. Он не видит, что его мать выживает меня из кухни собственными банками.
Просыпается Петя. Я иду его умывать, одевать. Когда мы возвращаемся на кухню, свободного места на столе уже совсем нет. Банки с вареньем выстроились в ряд, как солдаты. Свекровь протирает их полотенцем и ставит на подоконник, на полки, даже на холодильник.
– Бабушка, а почему так много варенья? – спрашивает Петя.
– Чтобы ты, внучек, зимой витаминки кушал и не болел. А то мама тебе одни пирожные покупает, от них только живот болит.
Я сжимаю губы. Вчерашние пирожные так и лежат в хлебнице. Я специально купила их, чтобы порадовать сына после обеда.
День тянется медленно. Я пытаюсь убраться в комнатах, но свекровь то и дело заходит с советами: здесь не так протёрла, там не той тряпкой, это не трогай, это моё. Дима смотрит телевизор и никак не реагирует.
К вечеру я чувствую себя вымотанной до предела. Голова гудит, хочется лечь и не вставать. Но надо готовить ужин. Я захожу на кухню и замираю.
На плите стоит кастрюля с гречкой. Рядом на тарелке дымится котлета. Но это не моя еда. Мои продукты, которые я покупала вчера, – курица, овощи, сыр – задвинуты в самый дальний угол холодильника. А на самом видном месте – свекровины банки, кастрюльки, пакеты.
Я открываю хлебницу. Коробка с пирожными на месте. Я облегчённо выдыхаю. Вечером, после ужина, я достану их, и мы с Петей и Димой попьём чай. Хороший будет вечер.
Я разогреваю ужин, зову всех к столу. Петя капризничает, не хочет есть гречку.
– Я хочу котлету, которую мама вчера делала! – ноет он.
– Кушай, что дают, – строго говорит свекровь. – Гречка полезная. А котлеты твоей мамы я в мусорку выкинула, они уже несвежие были.
Я роняю вилку.
– Что? Вы выкинули мои котлеты?
– Анечка, они вчерашние были, ребёнку такое нельзя. Я ему свежей гречки сварила, с маслицем.
– Это были свежие котлеты! Я их позавчера вечером пожарила, мы вчера только половину съели!
– Ну, извини, я по-своему判断ю. Я мать, мне лучше знать, чем кормить внука.
Дима молчит, уткнувшись в тарелку. Я смотрю на него, потом на свекровь. Внутри всё кипит.
– Анечка, ты чего такая нервная? – сладким голосом спрашивает свекровь. – Сядь, поешь. Я тебе тоже гречки положила.
– Не хочу я вашу гречку.
Я встаю из-за стола и ухожу в комнату. Слышу, как свекровь говорит Диме:
– Сынок, а чего это она? Я же для всех стараюсь. Может, у неё ПМС?
Дима что-то невнятно мычит в ответ.
Я сижу в комнате и смотрю в одну точку. Руки трясутся. Нет, думаю, сегодня я не позволю ей испортить вечер. Я достану пирожные, и мы с Петей сядем на кухне, и будем пить чай, как нормальная семья. Назло.
Проходит час. Свекровь моет посуду, гремит кастрюлями. Дима снова у телевизора. Петя играет в машинки. Я выхожу на кухню. Свекровь уже ушла в свою комнату. Я подхожу к хлебнице, открываю её.
Хлебница пуста.
Сначала я не верю своим глазам. Заглядываю внутрь, обшариваю рукой. Пусто. Коробки с пирожными нет.
Может, я переложила куда-то? Иду к шкафчикам, открываю их один за другим. Пирожных нигде нет.
В груди разрастается холод. Я медленно иду к мусорному ведру, которое стоит под раковиной. Открываю крышку.
На самом верху, поверх картофельных очисток и пустых пакетов, лежит моя коробка. Она немного примята, но я узнаю её. Рядом валяются сами пирожные – два надкусанных, остальные целые, но уже перемешанные с мусором.
Я стою и смотрю на это. В голове пустота. Потом приходит ярость – такая сильная, что темнеет в глазах.
Я выхожу в коридор, подхожу к комнате свекрови. Дверь приоткрыта. Она сидит в кресле и смотрит телевизор.
– Нина Петровна, – говорю я. Голос звучит чужо, глухо.
Она поворачивается:
– Чего тебе, Анечка?
– Зачем вы выбросили пирожные?
– А, эти. – Она отмахивается, как от мухи. – Я попробовала, они несвежие. Крем кисловатый. Я Петеньку травмировать не хочу.
– Вы их надкусили и выбросили.
– Ну да, проверила. И тебе советую в следующий раз смотреть срок годности.
Я делаю шаг в комнату.
– Это были пирожные, которые я купила на свои деньги. Для своего сына. Вы не имели права их трогать.
– Анечка, не кипятись. – Голос свекрови становится ледяным. – Я в этом доме старшая. Пока я здесь живу, я буду следить, что ест мой внук. Кстати, я сварила варенье из кабачков, очень полезное. Оно стоит в холодильнике. Могла бы спасибо сказать, а ты истерику закатываешь из-за каких-то пирожных.
– Вы выбросили еду! У нас в семье не принято выбрасывать еду!
– В твоей семье, может, и не принято. А в нашей – принято заботиться о здоровье.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. В голове бьётся одна мысль: это моя квартира. Моя кухня. Мой сын. Почему она командует?
Из зала выходит Дима, услышав наши голоса.
– Что случилось? – спрашивает он сонно.
– Спроси у своей матери! – кричу я. – Она выбросила пирожные, которые я Пете купила! Надкусила и выбросила в мусорку!
Дима переводит взгляд на мать.
– Мам, зачем?
– Сыночек, они несвежие были. Я же для Пети стараюсь, – голос свекрови мгновенно становится жалобным, дрожащим. – А она на меня кричит. Я же пожилой человек, у меня сердце.
Она хватается за грудь. Дима подходит к ней:
– Мам, ты чего? Успокойся. Сейчас давление померим.
– Дима! – кричу я. – Ты серьёзно? Она выбрасывает наши продукты, а ты её успокаиваешь?
– Аня, отстань, – бросает он. – Видишь, человеку плохо. Из-за какой-то ерунды скандал устроила.
Я смотрю на них. Мать с трагическим лицом держится за сердце. Муж суетится вокруг неё с тонометром. А я стою в дверях как чужая.
И вдруг во мне что-то обрывается. Плотину прорывает.
– Дорогая свекровушка моя! – говорю я громко и отчётливо. – Или вы уходите сами, или я вызываю полицию. Скажу, что в квартиру ворвалась посторонняя женщина, угрожает и дебоширит.
В комнате повисает тишина. Свекровь перестаёт хвататься за сердце и медленно поворачивает голову в мою сторону. Её глаза сужаются, становятся злыми, колючими.
– Что ты сказала? – тихо спрашивает она.
– То, что ты слышала. Убирайся из моей квартиры.
Дима роняет тонометр.
– Аня, ты с ума сошла? Это моя мать!
– Это моя квартира! – кричу я. – Мы её с тобой покупали, ипотеку платим! А она здесь чужая!
Свекровь медленно встаёт с кресла. Лицо у неё белое, губы трясутся. Но глаза остаются холодными.
– Чужая, значит, – говорит она. – Хорошо. Я запомню.
Она выходит из комнаты, чуть не толкнув меня плечом. Идёт на кухню. Мы с Димой стоим и смотрим друг на друга. Он хочет что-то сказать, но я не даю.
– Молчи. Просто молчи.
Из кухни доносится грохот. Свекровь что-то переставляет, гремит банками. Потом шаги стихают. Она уходит в свою комнату и громко хлопает дверью.
Я прохожу на кухню. На столе, на самом видном месте, стоит банка с кабачковым вареньем. Рядом лежит записка, вырванная из блокнота: «Для внука. Не тронь».
Я беру банку, смотрю на неё. Потом открываю мусорное ведро, где всё ещё лежат надкусанные пирожные. И медленно, аккуратно ставлю банку сверху, прямо на коробку.
Возвращаюсь в коридор. Дима стоит на том же месте, растерянный и злой.
– Ты понимаешь, что ты наделала? – шипит он. – У мамы давление, у неё сердце!
– А у меня, думаешь, железное? – отвечаю я. – Пять лет терплю. Хватит.
Я иду в спальню, открываю шкаф и начинаю кидать вещи в сумку. Дима заходит следом.
– Ты куда?
– К маме. Поживу там. Пока не решим, что делать дальше.
– А Петя?
– Петю заберу. Не оставлю же я его с вами.
Дима хочет возразить, но я смотрю на него так, что он замолкает. Я беру сонного Петю, укутываю в куртку, хватаю сумку. В прихожей сталкиваюсь со свекровью. Она стоит в дверях своей комнаты, скрестив руки на груди.
– Уходишь? – спрашивает она. – И правильно. Остынешь, поумнеешь.
Я ничего не отвечаю. Просто выхожу за дверь и с силой захлопываю её за спиной.
В подъезде темно и тихо. Петя трёт глаза:
– Мама, мы куда?
– К бабушке, сынок. Погостим немного.
– А пирожные? Ты же обещала пирожные.
Я прижимаю его к себе и ничего не отвечаю. Потому что если открою рот, то закричу.
Мы приезжаем к маме почти в одиннадцать вечера. Она уже спала, но, увидев моё лицо и сонного Петю на руках, сразу всё поняла. Никаких вопросов не задавала, только забрала у меня сумку, помогла раздеть ребёнка и уложила его в своей комнате.
На кухне мама налила мне чай, пододвинула вазочку с печеньем. Я сидела и смотрела в одну точку. Руки всё ещё тряслись.
– Рассказывай, – коротко сказала мама.
Я рассказала. Всё подряд: про тряпки в коридоре, про кабачковое варенье, про выброшенные котлеты, про пирожные. Про то, как Дима стоял и молчал. Про то, как я сорвалась и пригрозила полицией.
Мама слушала молча, только качала головой.
– Аня, ты уверена, что правильно сделала? – спросила она осторожно.
– А что мне оставалось? Ещё пять лет терпеть? Она меня со свету сживёт!
– Я не спорю. Но ты ушла. Теперь она там полная хозяйка. А ты здесь.
– Пусть, – сказала я упрямо. – Может, Дима очнётся.
Мама скептически поджала губы, но промолчала. Мы ещё посидели немного, и я пошла спать. Уснула сразу, как провалилась.
Утром меня разбудил Петя. Он сидел на кровати и теребил меня за плечо:
– Мама, а когда мы поедем домой? Я хочу к папе.
Я открыла глаза. За окном светило солнце, было уже поздно, часов десять. Я потянулась за телефоном. Пять пропущенных от Димы и куча сообщений.
Первые сообщения были злые: «Ты совсем с катушек слетела?», «Мать всю ночь не спала, сердце колотится», «Приезжай и извиняйся». Потом тон сменился: «Аня, ну сколько можно дуться?», «Петя как?» А последнее было короткое: «Перезвони».
Я набрала его. Он ответил сразу.
– Привет, – голос уставший, хриплый.
– Привет.
– Ты где?
– У мамы. Ты знаешь.
– Когда вернёшься?
Я помолчала.
– Дима, я не вернусь, пока твоя мать не уедет.
В трубке повисла тишина. Потом он заговорил, и я сразу поняла, что сейчас будет.
– Аня, ну что ты опять начинаешь? Мама пожилой человек, ей некуда идти. Дом сгорел, ты забыла?
– Я ничего не забыла. Но это не значит, что она может делать в нашем доме всё, что хочет. Она выкидывает мои продукты, переставляет мои вещи, лезет в воспитание Пети. Я так больше не могу.
– Она заботится. Просто по-своему.
– Дима, ты слышишь себя? Она надкусила пирожные и выбросила их в мусорку! Ты считаешь это заботой?
– Ну, может, они правда несвежие были…
– Они были свежие! Я их вчера купила! – я почти кричала. Петя испуганно смотрел на меня из дверей. Я понизила голос: – Дима, я серьёзно. Пока она там, меня не будет.
– А если я не могу её выгнать? – в его голосе зазвучали злые нотки. – Это моя мать. Ты понимаешь?
– А я твоя жена. И мать твоего ребёнка. Ты должен выбирать.
Снова тишина. Потом он бросил коротко:
– Я не буду выбирать. Вы обе мне дороги.
– Так не бывает, – сказала я. – Не бывает, Дима.
Он ничего не ответил. Просто положил трубку.
Я сидела и смотрела на погасший экран. Петя подошёл и обнял меня за ноги.
– Мама, не плачь.
– Я не плачу, сынок. Всё хорошо.
Но внутри всё дрожало. Я понимала, что это только начало.
Прошло три дня. Я жила у мамы, водила Петю в сад, ездила на работу. Дима звонил каждый вечер. Разговоры были тяжёлые, одни и те же. Я спрашивала про свекровь. Он отвечал, что она на месте. Я говорила, что не вернусь. Он вздыхал и просил не дурить.
На четвёртый день он позвоил днём, чего обычно не делал.
– Аня, приезжай. Надо поговорить.
– О чём?
– О нас. Я решил.
Сердце ёкнуло. Может, он всё-таки одумался? Может, поговорил с матерью?
– Хорошо. Вечером приеду. Петю с мамой оставлю.
– Приезжай одна, – быстро сказал он. – Нам вдвоём надо поговорить.
Я согласилась. Весь день на работе прокручивала в голове разные сценарии. То представляла, как Дима встречает меня с цветами и говорит, что мать уехала. То рисовала себе картину, как мы ссоримся окончательно и я забираю вещи насовсем.
После работы я поехала к нам. В маршрутке трясло, сердце колотилось где-то в горле. Поднялась на лифте, открыла дверь своим ключом.
В прихожей горел свет. Из кухни доносились голоса. Я разулась, повесила куртку и пошла на голоса.
Дима сидел за столом. Напротив него сидела свекровь. Перед ними стояли кружки с чаем, лежало печенье. Увидев меня, свекровь расплылась в своей обычной слащавой улыбке.
– Анечка, пришла! А мы тут чай пьём, тебя ждём. Садись, деточка, я тебе налью.
Я не двигалась. Смотрела на Диму.
– Дима, что происходит?
Он поднял на меня глаза. Взгляд у него был виноватый, но в то же время упрямый.
– Аня, садись. Поговорим, как семья.
– Как семья? – я рассмеялась. – С ней?
– Анечка, ты чего такая злая? – свекровь всплеснула руками. – Я же тебе зла не желаю. Я для вас стараюсь. Для внука.
– Замолчите, – сказала я тихо. – Просто замолчите.
Она обиженно поджала губы и посмотрела на сына. Дима вздохнул.
– Аня, мама остаётся. Это не обсуждается.
– Что?
– Я сказал: она остаётся. Ей некуда идти. Мы не можем выкинуть мать на улицу.
– А меня, значит, можешь выкинуть?
– Ты сама ушла, – он поднялся из-за стола. – Я тебя не гнал.
– Дима, ты серьёзно? Она выживает меня из собственного дома, а ты говоришь, что я сама ушла?
Свекровь сидела с благостным видом, помешивая ложечкой чай. Я смотрела на неё и чувствовала, как во мне закипает та самая ярость, что и в тот вечер.
– Хорошо, – сказала я. – Если она остаётся, я подаю на развод.
Дима побледнел.
– Аня, не глупи.
– Это не глупость. Я серьёзно.
Тут вмешалась свекровь. Она поднялась, подошла ко мне, попыталась взять за руку. Я отдёрнула локоть.
– Анечка, ну зачем же развод? – заворковала она. – Из-за меня, старухи, семью разрушать? Да я уйду, если надо. Я же не зверь какой.
– Уходите, – сказала я. – Прямо сейчас.
Она замерла. Лицо у неё вытянулось, потом снова стало жалобным.
– Димонька, ты слышишь? Она меня гонит. Среди ночи, на улицу.
– Только восемь вечера, – заметила я.
– Всё равно. Куда я пойду? У меня сердце, давление.
Она схватилась за грудь. Дима подскочил к ней:
– Мама, сядь, успокойся.
– Не надо, – она отмахнулась. – Пусть она скажет. Пусть в глаза скажет, что гонит меня.
Все трое смотрели на меня. Я стояла посреди кухни и чувствовала себя лишней. Снова.
– Я не гоню, – сказала я устало. – Я просто хочу жить в своём доме. Без чужих людей.
– Чужих? – свекровь всплеснула руками. – Я чужая? Я сына растила, ночей не спала, а теперь я чужая?
– Для меня – да. Вы чужая.
Дима шагнул ко мне:
– Аня, извинись.
– Что?
– Извинись перед матерью. Сейчас же.
Я посмотрела на него. На его злое, упрямое лицо. На свекровь, которая стояла за его спиной и смотрела на меня с плохо скрываемым торжеством.
– Не дождётесь, – сказала я.
Развернулась и пошла в спальню. Начала собирать вещи. На этот раз не сумку, а большую дорожную сумку. Забирала всё: свои вещи, документы, кое-что из Петиных игрушек.
Дима зашёл следом.
– Ты что делаешь?
– Собираю вещи. Ухожу.
– Куда?
– К маме. А завтра пойду к юристу. Буду подавать на развод.
– Аня, опомнись. Из-за ерунды какой-то.
– Это не ерунда. Это моя жизнь.
Я застегнула сумку, подхватила её и пошла к выходу. В прихожей стояла свекровь. Она смотрела на меня и улыбалась. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда сводило скулы.
– Анечка, может, останешься? Переночуешь, а утром всё обсудим?
– Я лучше в подъезде переночую, чем с вами под одной крышей.
Она обиженно поджала губы, но в глазах плясали весёлые искорки. Я вышла, хлопнув дверью.
На лестничной площадке я остановилась. Сердце колотилось, руки дрожали. Я прислонилась к стене и глубоко вздохнула. Из-за двери донеслись голоса. Дима что-то говорил матери, она отвечала. Я не разбирала слов, но тон у неё был успокаивающий, ласковый. Она его утешала.
Я спустилась вниз, вышла на улицу. Было холодно, моросил дождь. Я поймала такси и поехала к маме.
Всю дорогу смотрела в окно и думала. О том, что брак, который мы строили семь лет, рушится из-за банки варенья и горстки пирожных. О том, что муж выбрал мать, даже не задумываясь. О том, что мне теперь делать и как жить дальше.
Дома мама встретила меня молча. Увидела моё лицо, забрала сумку, налила чай. Петя уже спал. Мы сидели на кухне, и я рассказывала. Про разговор, про развод, про то, что ничего не остаётся.
– Аня, ты уверена? – спросила мама. – Может, не надо спешить?
– Мама, я не спешу. Я пять лет терпела. Больше не могу.
Она вздохнула, погладила меня по руке.
– Тогда делай, как считаешь нужным. Я поддержу.
Ночью я долго не могла уснуть. Смотрела в потолок и прокручивала в голове сцены одна страшнее другой. Потом взяла телефон и набрала в поисковике: «Как подать на развод, если есть ребёнок». Читала статьи, юридические форумы. Там было много всего: про раздел имущества, про алименты, про определение места жительства ребёнка.
Голова шла кругом. Я отложила телефон и закрыла глаза. Решение пришло само собой. Завтра я пойду не к юристу. Завтра я пойду в полицию.
Я вспомнила свою угрозу про постороннюю женщину, которая дебоширит. Может, это и есть выход? Может, участковый приедет, поговорит со свекровью, припугнёт её? Вдруг она испугается и уедет сама?
Я понимала, что надежда слабая. Но что-то надо было делать. Не сидеть же сложа руки и ждать, пока моя семья развалится окончательно.
Утром я встала пораньше, оделась и поехала в отделение полиции. Оно было недалеко от нашего дома, я часто проходила мимо. Внутри пахло сыростью и табаком. В коридоре сидели какие-то люди, уставшие и злые. Я подошла к окошку дежурного.
– Мне бы участкового, – сказала я. – По семейному вопросу.
Девушка в форме посмотрела на меня без особого интереса, взяла паспорт, что-то записала и велела ждать. Я села на скамейку рядом с пожилым мужчиной, который пах перегаром и горько вздыхал.
Минут через сорок меня позвали в кабинет. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и лысиной. Он жевал бутерброд и что-то печатал одним пальцем. Увидев меня, вздохнул так же горько, как тот мужик в коридоре.
– Садитесь, гражданка. Слушаю.
Я села и начала рассказывать. Про свекровь, про её выходки, про то, что она выгоняет меня из дома, про скандалы. Говорила и чувствовала, как тараторю, как путаюсь. Участковый слушал, жевал, изредка кивал.
Когда я закончила, он отложил бутерброд, вытер руки салфеткой и посмотрел на меня внимательно.
– А квартира чья, гражданка?
– Наша с мужем. В равных долях.
– Свекровь прописана?
– Да.
– Собственность у неё есть какая-то?
– Нет. У неё дом сгорел в деревне. Она временно у нас живёт.
– Временно? – он усмехнулся. – Сколько уже?
– Пять лет.
Участковый покачал головой.
– Так, слушайте сюда. Прописка – это не право собственности. Если квартира ваша, вы можете её выселить через суд. Но это долго. И надо доказать, что совместное проживание невозможно. Скандалы, угрозы – это надо фиксировать.
– А вы? – спросила я с надеждой. – Вы можете приехать, припугнуть?
– Приехать могу, – он вздохнул. – Только толку? Она скажет, что заботится о внуке, что вы её гоните, что она старая и больная. Мы проверим – может, она и правда больная. Штраф за мелкое хулиганство максимум. А если она при нас начнёт буянить, тогда да. Но будет ли?
Я молчала. Понимала, что не будет. Она слишком умная для этого.
– Так что совет такой, – продолжал участковый. – Идите к мировым судьям, подавайте иск о выселении. Собирайте доказательства: записывайте скандалы на диктофон, снимайте на видео, если возможно. Свидетелей ищите. Соседи есть?
– Есть. Но они вряд ли захотят вмешиваться.
– Уговорите. Без свидетелей трудно.
Я вышла из полиции раздавленная. Надежда, с которой я шла, рассыпалась в прах. Никто не придёт, не спасёт, не выгонит свекровь пинком под зад. Придётся всё делать самой, через суды, через сбор бумажек. А времени нет.
Я села на лавочку у отдела и закрыла лицо руками. Мимо проходили люди, спешили по своим делам. А я сидела и не знала, что делать дальше.
Телефон зажужжал. Сообщение от Димы: «Аня, давай встретимся. Поговорим спокойно. Я соскучился. И Петя по папе скучает».
Я смотрела на экран и не знала, что ответить. С одной стороны, хотелось увидеть его, поговорить, может, даже поверить. С другой – я знала, что за ним всегда стоит она. И пока она там, ничего не изменится.
Я написала коротко: «Завтра. В парке. В шесть».
И поехала к маме. Забирать Петю из сада, делать вид, что всё нормально, что жизнь продолжается. Хотя внутри была пустота.
Встречу в парке я ждала с тяжелым сердцем. Весь день на работе думала о том, что скажу Диме, как буду смотреть ему в глаза. С одной стороны, я злилась на него за то, что он выбрал мать. С другой – скучала. Семь лет вместе, это не выкинуть из жизни просто так.
Петю я оставила с мамой. Сказала, что иду к папе поговорить. Он обрадовался, просил передать привет и сказать, что он скучает. Я пообещала.
В парк пришла пораньше. Села на скамейку у фонтана, смотрела на голубей, которые копошились в лужах после вчерашнего дождя. Было пасмурно, но сухо. Ветер гонял по дорожкам первые жёлтые листья.
Дима появился без пяти шесть. Увидел меня, ускорил шаг. Подошёл, сел рядом. Некоторое время мы молчали. Я смотрела на фонтан, он на меня.
– Привет, – наконец сказал он.
– Привет.
– Как ты?
– Нормально. А ты?
– Плохо. Без вас с Петей плохо.
Я повернулась к нему. Он выглядел уставшим, похудевшим. Под глазами тёмные круги, щетина небритая.
– Дима, зачем ты хотел встретиться?
– Поговорить. – Он взял меня за руку. Я не отдёрнула. – Аня, я скучаю. Давай заканчивать эту войну.
– А что изменилось? – спросила я тихо. – Твоя мать уехала?
Дима отдёрнул руку, вздохнул.
– Ты опять за своё.
– Я за своё? Дима, это ты опять. Я задала простой вопрос. Она уехала?
– Нет. Не уехала.
– Тогда о чём нам говорить?
– О нас! – он повысил голос. – О том, что мы семья. О том, что Петя растёт без отца.
– Петя живёт с мамой и бабушкой. Он не без отца, он с тобой видится. Если ты хочешь.
– Конечно, хочу! – он схватил меня за плечи. – Аня, я люблю тебя. И Петю люблю. Но мама – это мама. Я не могу её выгнать.
– Ты не можешь, или не хочешь?
– Не могу! Понимаешь? Не могу! Она мать. Она старенькая. У неё сердце.
– Дима, ей шестьдесят три. Она бегает быстрее меня по магазинам, таскает сумки с рынка, варит варенье тазами. Какая она старенькая?
– Не важно. Она моя мать.
Я посмотрела на него долгим взглядом. Он отвёл глаза.
– Ты знаешь, где я сегодня была? – спросила я.
– Где?
– В полиции. Ходила к участковому.
Дима побледнел.
– Ты серьёзно? Зачем?
– Хотела написать заявление. Что посторонний человек дебоширит в моей квартире.
– Аня, ты с ума сошла! – он вскочил со скамейки. – Какое заявление? Это же моя мать!
– Я знаю. Но для меня она посторонняя. И участковый мне это объяснил.
Я тоже встала, посмотрела ему в глаза.
– Он сказал, что если она не собственник, её можно выселить через суд. Надо только собрать доказательства. Записывать скандалы на диктофон, снимать на видео, искать свидетелей.
Дима смотрел на меня так, будто видел впервые.
– Ты правда хочешь это сделать? Выгнать мою мать через суд?
– Я хочу жить в своём доме, Дима. Без чужих людей. Это не так сложно понять.
Он сел обратно на скамейку, закрыл лицо руками. Я стояла рядом и смотрела на него. Мимо прошла женщина с коляской, покосилась на нас.
– Аня, – глухо сказал Дима, не поднимая головы. – Если ты пойдёшь в суд, я не знаю, смогу ли я с тобой после этого жить.
– А сейчас ты со мной живёшь? – спросила я. – Мы уже неделю не живём вместе. Ты выбрал мать. И не я это сделала.
Он молчал. Я подождала немного, потом развернулась и пошла по дорожке к выходу из парка. Дима окликнул меня:
– Аня! Постой!
Я остановилась, но не обернулась.
– Что?
– Петя… когда я могу увидеть Петю?
Я обернулась.
– Когда хочешь. Ты его отец. Приходи завтра к маме, я скажу адрес. Проведёшь с ним время.
– Спасибо.
Я кивнула и пошла дальше. На душе было гадко. Разговор ничего не дал, только сделал больнее. Дима не собирался ничего менять. Он хотел, чтобы я вернулась и терпела дальше. Но я больше не могла.
Дома мама встретила меня вопросительным взглядом. Я молча прошла на кухню, села за стол.
– Ну что? – осторожно спросила она.
– Ничего. Он не собирается её выгонять. Хочет, чтобы я вернулась и всё было как раньше.
Мама вздохнула, поставила передо мной чашку чая.
– А ты что?
– А я не вернусь. Пойду до конца.
– Аня, ты уверена? Суд – это долго и тяжело.
– Знаю. Но другого выхода нет.
Вечером я уложила Петю, посидела с ним, почитала сказку. Он засыпал и всё спрашивал про папу. Я говорила, что папа скоро придёт, что он его любит. Слова давались с трудом.
Когда Петя уснул, я вышла на кухню, открыла ноутбук и начала искать информацию. Как подать иск о выселении, какие нужны документы, сколько это стоит. Читала форумы, истории других женщин, которые через такое прошли. У кого-то получалось, у кого-то нет.
Я поняла главное: нужны доказательства. Нужно зафиксировать, что свекровь ведёт себя неадекватно, что она нарушает наши права, что совместное проживание невозможно. Без этого суд ничего не решит.
Я вспомнила совет участкового: записывать на диктофон. Хорошо. Я куплю диктофон. Буду записывать каждый разговор. И соседи. Надо поговорить с соседями.
На следующий день я пошла к нам в дом. Не в квартиру – туда я боялась заходить, – а к соседям. Начала с верхнего этажа. Баба Зина с пятого, старая, но бойкая, всегда всё знала про всех.
Я позвонила в дверь. Долго не открывали, потом зашаркали тапки, и дверь приоткрылась.
– Зинаида Ивановна, здравствуйте. Это Аня с четвёртого, соседка.
Баба Зина прищурилась, вглядываясь.
– Аня? А, невестка Димина. Заходи, что ли.
Я зашла в прихожую, пропахшую старой мебелью и валерьянкой. Баба Зина провела меня на кухню, усадила.
– Чего пришла? – спросила она прямо.
– Зинаида Ивановна, вы же слышите, что у нас происходит? За стенкой?
– А как не слышать? – она махнула рукой. – Орут каждый день. То твоя свекровь, то ты. Вчера вот опять что-то грохотали поздно.
– Это я ушла, – сказала я. – Не выдержала.
Баба Зина посмотрела на меня внимательно.
– Давно пора, – неожиданно сказала она. – Я ж вижу, как она тебя изводит. Всё ей не так. И по хозяйству ты не так делаешь, и ребёнка не так кормишь. Я в магазин хожу мимо ваших окон, слышу.
У меня защипало в глазах.
– А вы могли бы подтвердить это? Если нужно будет?
– Чего подтвердить?
– Ну, что она скандалит, что вы слышали крики. В суде, например.
Баба Зина задумалась. Пожевала губами.
– В суде? Это серьёзно. А чего ты хочешь?
– Хочу, чтобы она съехала. Это моя квартира, мы с Димой покупали. А она пришла и всё захватила.
– А Димка твой что?
– Он на её стороне. Мать же.
Баба Зина вздохнула, покачала головой.
– Дурак твой Димка. Жену не уберег. Ладно, Аня. Если надо будет – скажу. Пусть эта мымра знает, что не все тут ей поддакивают.
Я поблагодарила, попрощалась. На душе стало чуть легче. Хоть кто-то на моей стороне.
Потом зашла ещё к двум соседям. Света с третьего, молодая мама, сказала, что слышит крики часто, но в суд идти боится – неудобно. Михаил Петрович со второго, старый холостяк, вообще дверь не открыл, только крикнул через дверь: «Не впутывайте меня в свои бабские разборки!».
Вечером я сидела на кухне у мамы и записывала в блокнот: кто из соседей согласен помочь, кто нет. Потом достала телефон и зашла в интернет-магазин. Заказала маленький диктофон, который можно незаметно включать в кармане. Завтра привезут.
Дима пришёл к Пете, как обещал. Я открыла дверь, пропустила его. Он прошёл в комнату, где играл сын. Петя завизжал от радости, повис на отце. Я смотрела на них и чувствовала, как разрывается сердце.
– Папа, папа, а почему ты не живёшь с нами? – спросил Петя.
Дима посмотрел на меня, потом на сына.
– Так получилось, сынок. Но я буду приходить. Мы будем видеться.
– А когда вы с мамой помиритесь?
Дима снова взглянул на меня.
– Скоро, – сказал он неуверенно. – Надеюсь, скоро.
Я отвернулась. Пусть говорит что хочет. Я знала, что мира не будет, пока она там.
Они играли часа два. Дима собирал с Петей конструктор, читал книжки, кормил ужином. Я старалась не попадаться им на глаза, сидела в своей комнате. Когда он уходил, мы столкнулись в прихожей.
– Спасибо, что пустила, – тихо сказал он.
– Он твой сын. Ты всегда можешь его видеть.
– Аня… – он хотел что-то добавить, но я покачала головой.
– Не надо. Иди.
Он ушёл. Я закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Господи, как же больно.
Через два дня приехал диктофон. Маленький, чёрный, помещался в ладони. Я зарядила его, проверила, как работает. Теперь надо было придумать, как попасть в квартиру и записать разговор со свекровью.
Я позвонила Диме.
– Мне нужно забрать кое-какие вещи. Документы Петины, зимнюю куртку. Когда я могу прийти?
– Приходи завтра днём. Я на работе, но мама дома. Она откроет.
– Хорошо. Завтра в два.
Я положила трубку. Сердце колотилось. Я понимала, что разговор будет тяжёлым. Но мне нужны были доказательства. И я их получу.
На следующий день ровно в два я стояла у двери своей квартиры. Ключи у меня были, но я позвонила. Пусть откроет сама. Так честнее.
Дверь открылась почти сразу. Свекровь стояла на пороге в своём неизменном халате, с бигуди на голове. Увидев меня, она скривилась, но быстро натянула дежурную улыбку.
– Анечка, пришла! А я думаю, кто это. Заходи, заходи.
Я вошла. Диктофон лежал в кармане куртки, я включила его ещё в лифте.
– Мне нужно забрать вещи, – сказала я сухо. – Документы Петины и зимнюю одежду.
– Забирай, конечно, – свекровь посторонилась. – Проходи.
Я прошла в комнату, которую мы раньше делили с Димой. Всё было по-прежнему, только на кровати валялся её халат, а на тумбочке стояли её кремы. Она уже освоилась и здесь.
Я открыла шкаф, начала собирать вещи. Свекровь стояла в дверях и смотрела.
– Анечка, может, чайку попьёшь? – спросила она сладким голосом.
– Нет, спасибо.
– А зря. Я пирожков напекла. С капустой. Петенька твой любит.
Я сжала зубы. Она знала, что Петя не любит пирожки с капустой. Он любит с картошкой. Но она всегда делала по-своему и обижалась, если он не ел.
– Он не ест капусту, – сказала я.
– Как это не ест? Все дети едят. Просто ты его не приучила. Избаловала мальчика.
Я развернулась к ней.
– Нина Петровна, я пришла за вещами. Давайте не будем.
Она поджала губы, но не ушла. Стояла и смотрела, как я складываю в сумку Петины куртки, штаны, шапки. Потом я пошла в ванную за его полотенцем. Свекровь за мной, как тень.
– Ты надолго к маме? – спросила она, когда я вышла в коридор.
– Насовсем, – ответила я, не подумав.
Она остановилась. Глаза её сузились.
– То есть как?
– Так. Я не вернусь, пока вы здесь.
Свекровь несколько мгновений смотрела на меня, потом лицо её изменилось. Слащавая улыбка исчезла, осталась только злость.
– Ах, вот оно что, – сказала она тихо. – Ты решила меня выжить?
– Я решила жить в своём доме. Без чужих.
– Чужих? – она шагнула ко мне. – Я чужая? Я сына растила, я ему жизнь отдала, а ты меня чужой называешь?
– Вы для меня чужая, да.
Она задышала тяжело, схватилась за грудь.
– Убирайся, – сказала она вдруг. – Убирайся из моего дома. И не смей больше приходить. Это теперь мой дом.
Я усмехнулась.
– Ваш? Вы здесь никто. Прописка – не собственность. Я хозяйка.
– А Димка? – она злорадно прищурилась. – Димка со мной. Он меня не бросит. А ты – кто ты? Пришла, уйдёшь. Таких, как ты, у него ещё будет.
– Не будет, – сказала я. – Потому что я подам на развод. И буду делить квартиру.
Она побледнела. Видимо, не ожидала.
– На развод? Ты с ума сошла?
– Нет. Я просто устала терпеть.
Я подхватила сумку и пошла к двери. На пороге обернулась.
– И ещё. Я подам в суд на ваше выселение. У меня есть свидетели, есть записи. Так что готовьтесь.
Свекровь стояла посреди прихожей, белая как мел. Я вышла и захлопнула дверь. В подъезде выдохнула, достала диктофон, выключила. Запись есть.
Вечером я прослушала разговор. Голоса звучали чётко, всё было слышно. Я довольно кивнула. Теперь у меня есть доказательство того, что она угрожала мне, что называла дом своим, что вела себя агрессивно.
Я села писать заявление в суд. В интернете нашла образец, подкорректировала под свою ситуацию. Написала, что ответчица, Нина Петровна, не являясь собственником жилого помещения, систематически нарушает права истца, устраивает скандалы, препятствует проживанию, в связи с чем совместное проживание невозможно. Просила выселить без предоставления другого жилья.
Написала и замерла. Листок бумаги лежал передо мной, и на нём было написано будущее. Моё будущее, Димы, Пети, свекрови. Обратного пути не было.
На следующее утро я отнесла заявление в районный суд. Приёмная была забита людьми, я просидела в очереди два часа. Когда наконец зашла к секретарю, та мельком глянула мои бумаги, кивнула и сказала ждать повестки.
Я вышла на улицу и вдруг почувствовала странную лёгкость. Колесо запущено. Теперь оставалось только ждать и собирать доказательства дальше. Я знала, что свекровь просто так не сдастся. И Дима не сдастся. Но я тоже не собиралась отступать.
Вечером позвонил Дима. Голос у него был злой.
– Ты что, правда подала в суд?
– Да.
– Аня, ты понимаешь, что ты делаешь? Мать рыдает, сердце хватает. У неё давление подскочило.
– Передай матери, чтобы не рыдала, а собирала вещи.
– Ты монстр, – выдохнул он. – Я тебя не узнаю.
– Я просто устала быть тряпкой, Дима. Иди к своей мамочке. Она тебя утешит.
Я положила трубку и отключила телефон. Слёзы текли по щекам, но я не всхлипывала. Пусть. Пусть думает что хочет. Я знала, что поступаю правильно. Для себя и для Пети.
После того как я подала заявление в суд, прошла неделя. Неделя тягучая, как холодный мёд. Я жила у мамы, водила Петю в сад, ездила на работу. Вечерами сидела на кухне и смотрела в окно. Дима не звонил. Я тоже не звонила.
Мама пыталась меня растормошить, но я отмахивалась. В голове был только суд. Я перечитывала кодексы, искала информацию на форумах, советовалась с юристом в интернете за деньги. Он сказал, что шансы есть, но нужны веские доказательства. Одна запись с диктофона — это хорошо, но мало. Нужно больше.
Я вспомнила про документы. Свидетельство о рождении Пети, мой диплом, какие-то бумаги по ипотеке — всё это осталось в квартире. Дима мог бы принести, но я не хотела его просить. Значит, надо идти самой.
Я позвонила Диме. Он ответил после пятого гудка, голос безразличный.
— Слушаю.
— Мне нужно забрать документы. Свидетельство Петино, мои бумаги. Когда я могу прийти?
— Приходи. Я на работе буду, мама дома.
— Хорошо. Завтра в два.
Я положила трубку и задумалась. Свекровь одна. Это шанс. Может быть, удастся найти что-то ещё. Я не знала что, но чувствовала: надо поискать.
На следующий день я снова надела куртку с диктофоном в кармане. Включила его ещё в лифте. Дверь открыла своим ключом — звонить не стала. Пусть думает, что я своя.
В прихожей было тихо. Я разулась, прошла на кухню. Пусто. Заглянула в комнату свекрови. Дверь приоткрыта, внутри никого. На кровати разбросаны какие-то тряпки, на тумбочке — очки и пузырьки с лекарствами.
Я вернулась в нашу с Димой комнату. Здесь всё было по-прежнему, только на моей полке в шкафу теперь висели её кофты. Я сжала зубы, открыла ящик комода, где лежали документы. Свидетельство Петино было на месте, мои бумаги тоже. Я сложила их в сумку.
И тут я замерла. В ящике, под документами, лежала толстая тетрадь в твёрдой обложке. Старая, потрёпанная, с выцветшими чернилами на обложке: «Записки». Я не помнила, чтобы видела её раньше. Может, свекровь принесла?
Любопытство пересилило. Я открыла тетрадь. Первые страницы были исписаны мелким, убористым почерком. Датировано пять лет назад. Как раз то время, когда она переехала к нам.
Я села на кровать и начала читать. С каждой строчкой кровь отливала от лица.
«Приехала к Диме. Квартира хорошая, просторная. Невестка встретила холодно, но я быстро всё переставлю. Пусть знает своё место.»
«Сегодня сказала Диме, что у Ани руки не из того места растут. Суп пересолила, котлеты подгорели. Сын промолчал, но я вижу, он задумался.»
«Надо действовать тоньше. Если буду просто ругать, он за неё заступится. Буду жалеть его. Скажу, как мне тяжело, как я по нему скучала. Пусть чувствует себя виноватым.»
«Аня купила Пете игрушку. Дорогую, между прочим. Я сказала, что у ребёнка должно быть развитие, а не эти пластмасски. Дима нахмурился, сказал жене, чтобы не транжирила. Отлично.»
Я перевернула страницу. Руки дрожали.
«Сегодня был скандал. Аня накричала на меня за то, что я переложила её кастрюли. Я сделала вид, что у меня сердечный приступ. Дима чуть с ума не сошёл, таблетки искал. На невестку даже не смотрел. Пусть знает, кто здесь главный.»
«Варенье из кабачков — гениальная идея. Она его терпеть не может, а я всё время варю и ставлю на видное место. Она злится, но молчит. А я внука угощаю, он морщится, а я говорю: «Бабушка для тебя старалась». Дима видит, как я люблю Петю. А то, что мальчик не ест — ну, значит, не привык к домашнему.»
«Пирожные. Она купила пирожные, спрятала в хлебницу. Думала, я не замечу. Я надкусила одно — невкусное, магазинное. Выбросила всё в мусорку. Пусть знает, что я слежу за питанием внука. Дима даже слова не сказал, только вздохнул. А она психанула, пригрозила полицией. Дура. Посмотрим, кто кого.»
Я читала и не верила своим глазам. Это был дневник. Подробный, циничный дневник того, как она методично уничтожала мою семью. Как настраивала Диму против меня. Как провоцировала скандалы. Как притворялась больной. Пять лет. Пять лет она записывала каждую пакость.
Дальше пошли распечатки. Я достала их из-под тетради — листы бумаги, сложенные пополам. Это были скриншоты переписок. С кем-то по имени «Люба». Судя по содержанию — подруга или сестра.
Я развернула первую распечатку.
«Люба, ты не представляешь, как я устала притворяться. Эта дура думает, что я её люблю. А я жду не дождусь, когда она сбежит. Димка у меня в руках, он без меня шагу не ступит. Квартира наша будет.»
«Она на работу устроилась, представляешь? Димка один остаётся, я его и кормлю, и пою. Он уже привык, что я всегда рядом. Пусть она хоть на Северный полюс едет, мне лучше.»
«Сегодня она на меня наорала при Диме. Я сразу за сердце схватилась. Он на неё так посмотрел! Думаю, скоро она сама уйдёт. Ты главное молчи, никому не говори. Это наш секрет.»
Я сидела на кровати и смотрела на эти листы. В голове гудело. Значит, всё это время она не просто мешала мне жить. Она планировала. Она хотела выжить меня. Забрать квартиру. Оставить Диму при себе.
За дверью послышался шум. Я вздрогнула, сунула тетрадь и распечатки в сумку, застегнула молнию. Шаги приближались. Я выскочила из комнаты, сделала вид, что иду из ванной.
В прихожей стояла свекровь. С полными сумками из магазина. Увидев меня, она замерла.
— Ты что здесь делаешь? — спросила она без своей обычной слащавости.
— Документы забираю. Я же говорила.
— Документы? — она прищурилась, посмотрела на мою сумку. — А чего в комнате моей делала?
— Я не была в вашей комнате.
— Врёшь. Я слышала, как оттуда шаги.
Она бросила сумки на пол и быстро, насколько позволяли ноги, прошла в свою комнату. Я стояла в прихожей и слушала, как она там гремит, открывает ящики.
Через минуту она вылетела обратно. Лицо белое, глаза горят злостью.
— Где тетрадь? — закричала она. — Где моя тетрадь? Ты взяла?
— Не знаю, о чём вы.
— Не ври! Я всё видела! Ты рылась в моих вещах!
Она подскочила ко мне, схватила за сумку. Я отшатнулась.
— Отпустите!
— Отдай тетрадь, дрянь! Это моё! Личное!
Мы боролись в прихожей. Она была сильнее, чем я думала. Пальцы вцепились в лямку сумки, тянули. Я не отпускала.
— Помогите! — закричала я. — Кто-нибудь, помогите!
Дверь соседней квартиры открылась. Высунулась баба Зина.
— Чего орёте? — спросила она. Увидела нас, схватившихся за сумку, и всплеснула руками. — Господи, что ж вы делаете?
— Зинаида Ивановна, вызовите полицию! — крикнула я. — Она на меня напала!
Свекровь отпустила сумку, отступила. Дышала тяжело, зло.
— Не надо полицию, — сказала она. — Сами разберёмся.
— Разберёмся? — я засмеялась. — Вы пять лет разбирались. Хватит.
Я вытащила телефон, набрала 112. Свекровь смотрела на меня и молчала. В глазах у неё было что-то странное. Страх? Нет, скорее ненависть.
— Примите вызов, — сказала я в трубку. — Напали на женщину, соседка. Адрес…
Я продиктовала адрес. Положила трубку. Мы стояли друг напротив друга. Баба Зина не уходила, смотрела во все глаза.
— Ты пожалеешь, — тихо сказала свекровь. — Димка тебе этого не простит.
— Димка? — я усмехнулась. — Димка прочитает твои записи. И мы посмотрим, кто кому что простит.
Она побледнела ещё сильнее. Сделала шаг вперёд.
— Не смей. Это личное. Это не для него.
— А для кого? Для суда? — я похлопала по сумке. — Здесь всё. Как ты меня пять лет травила. Как притворялась больной. Как Диму настраивала. Думаешь, он обрадуется?
— Он мне сын, — прошептала она. — Он меня любит.
— Посмотрим.
Приехала полиция. Двое молодых ребят, усталых и равнодушных. Выслушали обе стороны. Свекровь кричала, что я влезла в её комнату и украла личные вещи. Я показала документы, которые забирала — свидетельство о рождении, ипотечные бумаги. Про тетрадь и распечатки промолчала. Сказала, что сумка моя, а что в ней — не их дело.
Полицейские посмотрели друг на друга. Старший вздохнул.
— Гражданка, вы заявление писать будете?
— Да, — сказала я. — На нападение.
— А вы? — повернулся он к свекрови.
— И я! — крикнула она. — На кражу!
Полицейские переглянулись снова.
— Ладно. Поедем в отделение, разберёмся.
В отделении мы просидели часа три. Писали заявления, давали объяснения. Меня допрашивали отдельно. Я рассказала про многолетние конфликты, про то, что подала на выселение, про сегодняшнюю драку за сумку. Про тетрадь не сказала ни слова.
Свекровь сидела в коридоре, злая, нахохлившаяся. Когда я вышла, она посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало не по себе.
Домой я вернулась поздно. Мама уже уложила Петю и сидела на кухне, ждала. Увидела моё лицо, ахнула.
— Аня, что случилось? Ты вся бледная.
Я села за стол, вытащила из сумки тетрадь и распечатки.
— Вот, мама. Смотри.
Мама надела очки, начала читать. С каждой страницей лицо её менялось. Сначала удивление, потом гнев, потом какая-то растерянность.
— Аня, это же… это же доказательства. Прямые доказательства.
— Знаю.
— Ты Диме покажешь?
— Покажу. Завтра.
Я взяла телефон. Набрала Диму. Он ответил не сразу.
— Алло.
— Дима, завтра встретимся. У мамы. В семь вечера. Приходи один.
— А что случилось?
— Увидишь.
Я положила трубку. Мама смотрела на меня с тревогой.
— Аня, ты уверена? Это может разрушить всё.
— Мама, это уже разрушено. Пусть хотя бы знает правду.
Ночь я почти не спала. Лежала и смотрела в потолок. В голове крутились строчки из дневника. «Она скоро сама уйдёт». «Димка у меня в руках». «Квартира наша будет».
Я думала о Диме. Как он отреагирует? Поверит? Или скажет, что я подделала? Ведь она его мать. Пять лет он верил ей, а не мне.
Под утро я задремала. Приснился странный сон. Будто мы все сидим за одним столом: я, Дима, свекровь, Петя. На столе стоит банка с кабачковым вареньем. Свекровь улыбается и пододвигает банку Пете. А Петя плачет и не хочет есть. И вдруг варенье начинает вытекать из банки, заливает весь стол, пол, подбирается к нам. Мы тонем в этом варенье, а свекровь смеётся.
Я проснулась в холодном поту. За окном светало. Пора вставать.
Весь день на работе я была как в тумане. Смотрела на часы каждые полчаса. В шесть вышла с работы, поехала к маме. Дима уже был там. Сидел на кухне, пил чай, разговаривал с мамой о чём-то нейтральном. Увидел меня, встал.
— Привет.
— Привет. Садись.
Мы сели за стол. Мама вышла, прикрыла дверь. Я достала из сумки тетрадь и распечатки, положила перед Димой.
— Что это? — спросил он.
— Дневник твоей матери. И её переписка с подругой. Читай.
Дима взял тетрадь, открыл первую страницу. Читал долго. Я смотрела, как меняется его лицо. Сначала непонимание, потом удивление, потом… боль. Настоящая боль.
Он перелистывал страницу за страницей. Дочитал до середины, отложил тетрадь, взял распечатки. Пробежал глазами. Положил обратно.
Некоторое время он сидел молча, закрыв лицо руками. Потом поднял голову. Глаза у него были красные.
— Это правда? — спросил он тихо. — Она это писала?
— Ты же видел почерк. Её почерк.
— Но зачем? Зачем она это делала?
— Я не знаю. Наверное, хотела, чтобы я ушла. Чтобы ты остался с ней. Чтобы квартира была её.
Дима ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули.
— Сволочь! — крикнул он. — Какая же сволочь!
Я молчала. Нечего было добавить.
Он вскочил, заметался по кухне.
— Я ей верил! Я думал, она заботится! А она… она всё это время… Аня, прости меня. Пожалуйста, прости.
Я смотрела на него и не знала, что чувствовать. С одной стороны, я ждала этого момента пять лет. С другой — видеть, как рушится его мир, было больно.
— Дима, сядь.
Он сел. Схватил меня за руки.
— Аня, я дурак. Я слепой дурак. Я не видел, что она с тобой делает. Я думал, ты преувеличиваешь. А она… она специально. Всё специально.
— Я знаю.
— Что теперь делать? — спросил он растерянно.
— Завтра пойдём к ней. Вместе. Ты поговоришь с ней сам. С этими бумагами.
Дима кивнул. Посидел ещё немного, потом встал.
— Я пойду. Мне надо подумать.
— Иди.
Он ушёл. Мама зашла на кухню, села рядом.
— Ну как?
— Не знаю, мама. Посмотрим завтра.
Я смотрела в окно на тёмную улицу и думала о завтрашнем дне. Послезавтра начнётся что-то новое. Что именно — я не знала. Но обратного пути уже не было.
Утро следующего дня было тяжёлым. Я проснулась с ощущением, что сегодня случится что-то важное. Петю отвела в сад, на работе отпросилась пораньше. Дима написал: «Встретимся у квартиры в пять. Я буду».
Я приехала без четверти пять. Стояла у подъезда, курила, хотя бросила пять лет назад. Нервы были ни к чёрту. Дима подошёл ровно в пять. Молча кивнул, и мы вошли в подъезд.
В лифте он взял меня за руку. Рука была холодная и влажная.
— Волнуешься? — спросила я.
— Да.
— Я тоже.
Лифт остановился. Мы вышли, подошли к двери. Дима достал ключи, но не вставил их в замок. Посмотрел на меня.
— Аня, что бы ни случилось, я с тобой.
Я кивнула. Он открыл дверь.
В прихожей горел свет, пахло жареной картошкой. Из кухни доносился голос свекрови — она напевала что-то старомодное. Мы разулись, прошли на кухню.
Свекровь стояла у плиты, переворачивала котлеты. Увидев нас вместе, она замерла на секунду, но быстро взяла себя в руки.
— Ой, Димочка пришёл! И ты, Анечка, тоже. Какими судьбами? Я как раз ужин готовлю. Садитесь, сейчас покормлю.
— Мама, сядь, — сказал Дима глухо. — Нам поговорить надо.
— Что случилось, сынок? — она выключила плиту, вытерла руки о фартук. — Ты такой серьёзный.
— Сядь, я сказал.
Свекровь посмотрела на него, потом на меня. В глазах мелькнула тревога. Она медленно опустилась на стул. Мы сели напротив. Дима положил на стол тетрадь и распечатки.
— Что это? — спросила она, хотя по лицу было видно — догадалась.
— Твой дневник. И твоя переписка с Любой.
Свекровь побледнела. Губы её задрожали, но она быстро взяла себя в руки.
— Ты рылась в моих вещах? — голос стал ледяным. — Ты впустил её в мою комнату?
— Я не впускал. Она пришла за документами, — Дима говорил ровно, но я чувствовала, как он напряжён. — А нашла вот это.
— Это личное! — свекровь вскочила. — Ты не имел права читать! Никто не имел права!
— Сядь, — повторил Дима. Голос его дрогнул. — Сядь и слушай.
Она села. Дима открыл тетрадь, нашёл нужную страницу.
— Вот здесь ты пишешь: «Сегодня сказала Диме, что у Ани руки не из того места растут. Сын промолчал, но я вижу, он задумался». Это ты про что?
Свекровь молчала, смотрела в стол.
— А вот тут: «Надо действовать тоньше. Если буду просто ругать, он за неё заступится. Буду жалеть его». Ты меня жалела? Манипулировала?
— Дима, ты не понимаешь, — она подняла голову. — Я для тебя старалась. Для тебя и для Пети. Она тебя недостойна.
— Не надо, — перебил Дима. — Дальше. «Сегодня был скандал. Аня накричала на меня за то, что я переложила её кастрюли. Я сделала вид, что у меня сердечный приступ. Дима чуть с ума не сошёл». Сердечный приступ? Ты притворялась?
Свекровь молчала.
— А вот это, — Дима взял распечатки, — это вообще за гранью. «Эта дура думает, что я её люблю. А я жду не дождусь, когда она сбежит. Квартира наша будет». Ты хотела, чтобы она ушла? Чтобы мы развелись?
— Дима, это не то, что ты думаешь, — залепетала свекровь. — Я просто выговаривалась подруге. У всех бывает. Ты же знаешь, я люблю тебя.
— Любишь? — Дима засмеялся, но смех был невесёлым. — Ты пять лет разрушала мою семью. Пять лет врала, притворялась, настраивала меня против жены. И это ты называешь любовью?
— Я для тебя старалась! — вдруг закричала свекровь. — Для тебя, дурака! Ты бы с ней пропал! Она же тебя не ценила, не понимала! А я — мать! Я всегда буду с тобой!
— Мне не нужна такая мать, — тихо сказал Дима.
Свекровь замерла. Посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на меня. В них была такая ненависть, что мне стало страшно.
— Это ты, — прошипела она. — Ты всё подстроила. Ты влезла в мои вещи, ты украла дневник, ты настроила сына против меня. Ты — змея подколодная.
— Я ничего не подстраивала, — сказала я. — Я просто хотела жить спокойно. В своём доме. С мужем и сыном. А вы мне мешали.
— Я мешала? Да я жизнь на вас положила! Я квартиру убирала, готовила, за Петенькой смотрела! А ты меня выгнать хотела!
— Вы не убирали, вы переставляли мои вещи. Не готовили, а варили своё варенье, которое никто не ел. За Петей не смотрели, а лезли в воспитание. И да, я хотела, чтобы вы ушли. Потому что это мой дом.
Свекровь вскочила, схватилась за грудь.
— Мне плохо! Дима, мне плохо! У меня сердце! Скорая!
Она закатила глаза, начала оседать на пол. Дима смотрел на неё и не двигался.
— Дима! — закричала я. — Вызови скорую!
— Не надо, — сказал он спокойно. — Встань, мама.
Свекровь замерла на полу, потом медленно открыла глаза.
— Ты не веришь?
— Нет. Не верю. Я пять лет верил. Хватит.
Она поднялась сама, без помощи. Отряхнула халат. Лицо у неё стало злым, старым, чужим.
— Что ж, — сказала она тихо. — Значит, ты выбрал её.
— Я выбрал семью. Свою жену и своего сына.
— А я не семья?
— Ты — моя мать. Но ты сама сделала так, что мы не можем жить вместе.
Свекровь молчала долго. Смотрела то на Диму, то на меня. Потом усмехнулась.
— Ладно. Я уйду. Но ты, — она ткнула в меня пальцем, — ты запомни этот день. Ты у меня мужа украла. Ты мать от сына отлучила. Бог тебе судья.
— Хватит, мама, — устало сказал Дима. — Иди собирай вещи. Я сниму тебе комнату.
— Не надо мне твоей комнаты! — она вдруг закричала. — Я к сестре поеду! Люба примет! А ты… ты ещё пожалеешь! Она тебя бросит, как только надоест! И тогда ты придёшь ко мне! Но я не приму! Запомни!
Она выскочила из кухни. Мы слышали, как она гремит в своей комнате, открывает шкафы, швыряет вещи. Дима сидел, опустив голову. Я положила руку ему на плечо.
— Дима…
— Не надо, — сказал он тихо. — Я сам.
Через полчаса свекровь вышла в прихожую с двумя огромными сумками. За ней — ещё две. Она тащила их к двери, пыхтела, но от помощи отказалась.
— Не трогай, — бросила она Диме, когда он попытался взять сумку. — Сама справлюсь.
Она обулась, натянула куртку. У двери обернулась.
— Прощай, сынок. Живи как знаешь. Но помни: я тебя предупреждала.
Дверь захлопнулась. Гулко так, на весь подъезд. Мы стояли в прихожей и молчали. Потом Дима медленно прошёл на кухню, сел за стол. Я за ним.
— Кофе будешь? — спросила я.
— Да.
Я сварила кофе. Поставила чашки. Мы сидели напротив друг друга и пили. Молча. Потом Дима вдруг закрыл лицо руками и заплакал. Тихо, беззвучно, плечи вздрагивали.
Я не знала, что делать. Просто подошла и обняла его. Он прижался ко мне, как ребёнок.
— Аня, прости меня, — шептал он. — Прости, что я такой дурак. Что не видел. Что не слышал. Что позволял ей…
— Всё хорошо, — сказала я. — Всё уже позади.
Мы сидели так долго. За окном стемнело. Я встала, включила свет. Посмотрела на часы — половина девятого. Петя!
— Дима, нам надо Петю забрать от мамы. Поехали вместе.
— Да, конечно. Едем.
Мы оделись, вышли. В лифте Дима взял меня за руку.
— Аня, я всё исправлю. Обещаю.
— Я знаю.
Мы забрали Петю. Он так обрадовался, увидев папу, что повис на нём и не отпускал. Мама смотрела на нас вопросительно, но я только кивнула — потом расскажу.
Мы вернулись в квартиру. Впервые за долгое время — только мы трое. Петя носился по комнатам, радовался, что дома. А мы с Димой сидели на кухне и молчали. Усталость навалилась такая, что говорить не хотелось.
— Аня, — вдруг сказал Дима. — А что теперь?
— Что — что?
— Ну, с нами. Мы же разводиться собирались.
Я посмотрела на него. Он был такой потерянный, такой растерянный, что сердце сжалось.
— Не знаю, Дима. Давай не сейчас. Давай просто поживём. Посмотрим.
— Хорошо.
Он взял мою руку, поцеловал. Я чувствовала, как колется его щетина. И вдруг поняла: я всё ещё люблю этого человека. Несмотря ни на что.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и слушала, как тихо в квартире. Никто не гремит кастрюлями, не ходит в коридоре, не включает телевизор на всю громкость. Тишина. Непривычная, звенящая.
Дима спал рядом, уткнувшись носом в подушку. Во сне он что-то бормотал, вздыхал. Я погладила его по голове.
Завтра будет новый день. Надо забирать заявление из суда, разбирать вещи, привыкать жить без свекрови. Надо учиться доверять друг другу заново.
Я закрыла глаза и провалилась в сон.
Утром меня разбудил Петя. Он залез на кровать и тормошил меня за плечо.
— Мама, мама, вставай! Бабушка уехала?
Я открыла глаза.
— Да, сынок. Бабушка уехала.
— А она вернётся?
Я посмотрела на Диму. Он тоже проснулся, смотрел на нас.
— Не знаю, Петя. Наверное, нет.
— А почему?
— Потому что так лучше для всех.
Петя задумался, потом сполз с кровати и убежал в свою комнату играть. Мы с Димой остались вдвоём.
— Аня, — сказал он. — Я люблю тебя.
— Я знаю, Дима. Я тоже тебя люблю.
Мы обнялись. За окном светило солнце, первый раз за долгое время. И мне вдруг показалось, что всё будет хорошо. Не сразу, не быстро, но будет.
Я встала, накинула халат и пошла на кухню варить кофе. Проходя мимо комнаты свекрови, остановилась. Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь.
Пустая комната. Застеленная кровать, чистый пол, открытое окно. Никаких следов того, что здесь кто-то жил. Только на подоконнике стояла забытая банка с кабачковым вареньем.
Я подошла, взяла банку. Посмотрела на неё. Потом открыла окно и выбросила в мусорный контейнер во дворе.
Вернулась на кухню. Дима уже сидел за столом, сонный, взлохмаченный. Я налила кофе. Мы сидели и молчали, но это было хорошее молчание. Своё.
Вечером того же дня позвонила мама.
— Аня, как вы?
— Нормально, мам. Всё хорошо.
— Свекровь уехала?
— Да. Вчера.
— И что теперь?
— Живём. Привыкаем.
— А Дима?
— Дима дома. С нами.
Мама помолчала.
— Аня, ты уверена? После всего?
— Не знаю, мам. Но попробовать стоит. Ради Пети. И ради нас.
— Ну смотри. Я рядом, если что.
— Спасибо.
Я положила трубку. Петя возился на полу с машинками. Дима читал новости в телефоне. Обычный вечер обычной семьи.
Я села на диван и вдруг почувствовала, как устала. Не физически — морально. Пять лет войны. Пять лет борьбы за свой дом. И вот она закончилась. Тишина.
Подошёл Дима, сел рядом.
— Грустишь?
— Нет. Просто думаю.
— О чём?
— О том, что мы пережили. И о том, что будет дальше.
Дима обнял меня за плечи.
— Дальше будет жизнь, Аня. Обычная, нормальная жизнь. Без скандалов, без драм.
— Ты уверен?
— Нет. Но очень хочу.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.
Поздно ночью, когда все уснули, я вышла на балкон. Смотрела на звёзды и думала. О том, что иногда, чтобы спасти семью, надо её почти потерять. О том, что правда всегда выходит наружу, даже если её прячут пять лет. О том, что в этой войне не было победителей. Но был шанс на мир.
Я зашла в комнату, поцеловала спящего Петю, легла рядом с Димой. Завтра начнётся новая жизнь. Страшно? Немного. Но хотя бы это наша жизнь. Только наша.
