— Мы с Любочкой уже всё решили. В пятницу вы освобождаете дальнюю комнату, ту, где у тебя, Даша, эти твои чертежи. Любе с Тёмочкой там будет в самый раз. Я уже и «Газель» на субботу заказала.
Я медленно, почти с математической точностью, положила десертную вилку на край блюдца с «Наполеоном». За столом стало тихо, прерываемая только мерным тиканьем настенных часов в гостиной моей свекрови да приглушенным звяканьем посуды с кухни — там хлопотала приехавшая на обследование из пригорода старшая сестра свекрови, тетя Нина.
— А кто такие «мы», Валентина Григорьевна? — спокойно уточнила я, глядя прямо в её уверенные, подведенные карандашом глаза.
— И, простите, в чью именно квартиру заказан грузовик на субботу?
Моя свекровь, Валентина Григорьевна, бывшая заведующая крупным ателье, привыкла кроить чужие жизни так же лихо, как в молодости кроила драп. Если она решила, что где-то должна быть вытачка, значит, вытачка будет, даже если ткань трещит по швам.
Рядом с ней сидела тридцатиоднолетняя золовка Люба. Люба с независимым видом пилила пилочкой идеальный маникюр, всем своим видом изображая жертву мирового кризиса и мужской подлости.
Неделю назад ее сожитель Вадим — владелец небольшой сети автосервисов, человек приземленный и умеющий считать деньги, — не выдержал и выставил ее с вещами за дверь. Люба всем рассказывала, что он «не потянул ее масштаб и энергетику», Вадим же, как знал мой муж Максим, просто устал оплачивать ее бесконечные курсы духовного роста из своего кармана.
— Даш, ну что ты начинаешь? — капризно протянула золовка, не отрываясь от ногтей.
— У вас трешка. Вы там вдвоем с Максом шикуете, а мне сейчас тяжело.
— Мне нужно восстановить ресурс. И вообще, мне для работы флористом нужно пространство. Тот большой встроенный шкаф я заберу под сухоцветы и упаковку, а свой компьютер можешь и на кухню перенести, не барыня.
Я архитектор-проектировщик. В моей системе координат нельзя просто взять и снести несущую стену только потому, что кому-то захотелось света. И точно так же нельзя въехать в мой дом по устному распоряжению чужой мамы.
Мой муж Максим, инженер по промышленной автоматике, человек основательный и не любящий пустых сотрясаний воздуха, отложил салфетку. Обычно он старался сглаживать мамины закидоны, но сегодня её наглость пробила даже его броню.
— Мам, — голос Максима прозвучал непривычно глухо и тяжело.
— Отменяй «Газель». Никто никуда не едет. Моя жена — не бесплатный центр размещения родственников, а наша квартира — не гостиница.
Валентина Григорьевна вспыхнула.
— Максим! Как ты смеешь так говорить?! Это твоя родная сестра! — театрально схватилась она за сердце.
— Девочка осталась на улице с пятилетним ребенком на руках! Этот мерзавец Вадим выставил её с вещами! Вы обязаны войти в положение! Семья должна помогать!
— Семья помогает, когда её об этом просят, — ровным тоном заметила я.
— А когда за моей спиной делят мою площадь, мысленно выкидывают мой рабочий стол, который кормит, между прочим, нашу ипотеку, и решают, куда мне поставить компьютер — это не просьба о помощи. Это рейдерский захват, Валентина Григорьевна.
— Ипотеку они платят! — фыркнула свекровь.
— Можно подумать, одни вы в долгах! Потеснитесь! В тесноте, да не в обиде! Она уже Вадиму сказала, что мосты сожжены!
Люба, почувствовав поддержку, пустила слезу:
— Даша, ну ты же женщина, ты должна понимать… Тёмочке нужна стабильность! У вас рядом хороший садик! Я поживу-то год-два, пока на ноги не встану.
Год-два. В переводе с языка Любы это означало «пока я не найду нового спонсора, а до тех пор вы будете меня кормить, терпеть вонь крашеных эвкалиптов по всей квартире и сидеть с моим сыном, пока я ищу себя».
Я сделала глубокий вдох. Пора было переходить в наступление. Я достала из сумочки блокнот и ручку — профессиональная привычка всегда иметь под рукой инструмент для расчетов.
— Хорошо, Люба. Давай включим логику, — я начала быстро писать.
— Если ты рассматриваешь нашу квартиру как временный кризисный центр, давай обсудим условия. Рыночная аренда комнаты в нашем районе — тридцать тысяч. По-родственному скинем до пятнадцати. Плюс треть коммуналки. Плюс депозит за сохранность ремонта — ты же с ребенком и коробками красок.
Глаза золовки округлились так, словно я предложила ей продать почку.
— Какая аренда?! Своим?! Да ты в своем уме?!
— Абсолютно, — кивнула я.
— Далее. Режим тишины с 22:00. Никакой флористики в общих зонах — грязь и обрезки убираешь сразу. Гостей не водишь. Продукты покупаешь сама, полки в холодильнике разделим. Договор подпишем официально.
— Валя, а девочка-то дело говорит! — раздался вдруг густой, насмешливый голос со стороны коридора.
В столовую, вытирая руки кухонным полотенцем, вплыла тетя Нина. Она гостила у сестры уже третий день, проходя врачей в областной клинике, и весь этот семейный совет слушала из кухни, где заодно пекла свои фирменные пирожки. Женщина она была тертая, острая на язык и Валентину недолюбливала за вечный снобизм.
— Чего ты глаза пучишь, Валька? — хмыкнула тетя Нина, усаживаясь за стол и наливая себе чаю.
— Капитализм на дворе. А то ты всё чужими руками жар загребаешь. Сама-то чего доченьку к себе не пустишь?
Идеальный пас. Я мысленно поаплодировала тете Нине и тут же развила мысль:
— Действительно, Валентина Григорьевна. У вас шикарная восьмидесятиметровая «сталинка». Вы живете одна. Огромная гостиная, пустующая спальня… Зачем Любе ютиться в нашей клетушке в спальном районе, если у вас тут самый центр?
Свекровь поперхнулась воздухом. Её идеальный план, в котором она остается доброй матерью за чужой счет, начал рушиться.
— У меня … архивы! — выпалила она. — Мои ткани! Журналы! Машинки швейные! И вообще, у меня давление! Мне покой нужен, а тут Тёмочка бегать будет!
— То есть, — я прищурилась, сложив руки в замок, — пятилетний ребенок и коробки с цветами разрушат ваше давление, но прекрасно впишутся в мои рабочие дедлайны? Ваши ткани, значит, важнее родной внука, а мои чертежи для заказчиков — это так, мусор на кухню?
— Да как ты смеешь всё перекручивать! — взвизгнула свекровь, окончательно теряя лицо.
Тетя Нина громко рассмеялась:
— Ой, Валька, не могу! Спалили твою контору! Не хочешь ты Любкин срач на своем дубовом паркете видеть. Знаешь же, что она ни чашку за собой не помоет, ни копейки в дом не принесет! А Вадим её выпер не просто так, да, Любка? Расскажи-ка, как ты кредитку его обнулила на свои «марафоны желаний» и платить отказалась! Мужик пахал на своих автосервисах, а ты ему пустоту в кошельке и гнилые веники по углам оставила!
Люба покраснела до корней волос и вжалась в стул. Максим, до этого молча наблюдавший, тяжело поднялся из-за стола.
— Значит так, — сказал он, чеканя каждое слово.
— Тема закрыта навсегда. Газель отменяешь. К нам никто не едет ни завтра, ни через год. Если в субботу под нашими дверями появятся чьи-то вещи, я лично вызову грузчиков и отправлю их на этот адрес. Мам, тебе пора понять: моя семья — это Даша. И в нашем доме командуем мы.
Валентина Григорьевна сидела с открытым ртом. Её всегда беспрекословный сын, которым она так ловко манипулировала годами, только что захлопнул перед её носом железную дверь.
— Ну, хотя бы на неделю… — попыталась она сдать назад, сменив царский тон на жалобный.
— Пока она квартиру найдет…
Я встала, поправила сумочку на плече и с вежливой, ледяной улыбкой ответила:
— Ни на час, Валентина Григорьевна. Мы уже договорились без вас. Вы ведь любите, когда всё решено заранее? Вот считайте, что мы всё решили.
Мы ушли. Больше никто не пытался распоряжаться нашим домом. А Люба чудесным образом уже на следующий день нашла деньги на съемную однушку — оказалось, «марафоны желаний» работают гораздо лучше, когда понимаешь, что на шее у брата прокатиться не выйдет.
