Спортивная сумка с надорванными ручками тяжело шлепнулась на кафель лестничной клетки. Следом из квартиры вылетел пухлый пакет с зимними вещами, глухо ударившись о стену.
— Забирай свои пожитки и чтоб ноги твоей здесь больше не было! — голос матери, Нины, дребезжал на весь подъезд, перекрывая гудение старого лифта.
Таисия стояла на пороге, крепко сжимая влажный воротник куртки. Ей недавно исполнилось тридцать, но сейчас она снова ощущала себя виноватой девчонкой. Из прихожей тянуло жареной рыбой и старой обувью.
— Мам, ну куда я на ночь глядя? — Тася сглотнула, чувствуя сухость в горле. — У меня до зарплаты три дня. Я же ничего не прошу, просто в своей комнате побуду…
Отец, Михаил, показался из-за плеча жены, поправляя съехавшие очки. Он старательно отводил взгляд.
— Тонь, ты пойми… Соседи проходу не дают. С тех пор, как Кости твоего не стало. Люди же видят всё. Говорят, ты своим весом ему житья не давала, заездила мужика, вот он и ушёл из жизни раньше срока.
— Миш, да что ты ей объясняешь! — Нина раздраженно дернула поясок халата. — У нас из-за нее здоровье совсем пошаливает, того и гляди дурно станет. Вон, билет до Лесного на комоде лежал, я в сумку сунула. Тетка Рая писала, что у нее комната пустует. Езжай туда. С глаз долой.
Дверь захлопнулась. Щелкнул верхний замок, потом нижний. Таисия медленно осела на корточки, собирая рассыпавшиеся из пакета шерстяные носки. В горле стоял жесткий, царапающий ком.
Утренний пригородный «ПАЗик» трясся по разбитой бетонке так, что лязгали зубы. В салоне густо пахло соляркой, мокрой псиной и дешевым табаком. Тася сидела на заднем ряду, плотно прижавшись к холодному окну. Ей казалось, что в своем огромном сером пуховике она занимает половину автобуса.
Спустя пять часов выматывающей дороги автобус чихнул тормозами и остановился на площади поселка Лесной. Мелкий моросящий дождь превратил землю в грязное месиво. Тася спустилась по металлическим ступеням, крепко прижимая сумку.
Она уже знала: тетка Рая здесь больше не живет. Соседка в автобусе мимоходом обмолвилась, что дом Раисы заколочен еще с весны — забрали дети в город. Идти было некуда.
Возле поселкового магазина стояли мужики. Они лениво провожали взглядом приезжих.
— О, гляньте, какая барыня приехала, — хохотнул щуплый мужичок в надвинутой на лоб кепке. — Под такую мост в деревне укреплять надо, а то провалится!
— Да уж, — сплюнул второй. — Куда ей в наши края? Тут по хозяйству бегать надо, а она в дверь сарая боком заходить будет.
Таисия почувствовала, как горят щеки. Она опустила голову, разглядывая мыски своих старых ботинок. Хотелось развернуться и залезть обратно в автобус, но двери уже с шипением закрылись.
И тут сквозь шум дождя и гул мотора прорезался детский крик.
— Мы хотим именно эту, пап!
Две маленькие девочки, абсолютно одинаковые, в ярких сапогах и цветастых куртках, вынырнули из-под навеса магазина. Они подбежали к Таисии и замерли, разглядывая ее снизу вверх.
— Она правильная, — уверенно сказала первая, указывая на пальто Таси. — Как большая медведица из книжки. Теплая.
Вторая девочка ухватилась крошечной ладошкой за мокрый рукав:
— Пап, давай ее заберем? Пожалуйста!
Мужики у магазина зашлись смехом.
— Степан, ты где таких невест отхватываешь?
Из дверей магазина вышел высокий, широкоплечий мужчина. В руках он держал тяжелый мешок с крупой. На нем была брезентовая куртка, от которой отчетливо тянуло влажным лесом и машинным маслом. Он остановился, поставил мешок на деревянное крыльцо и хмуро посмотрел на смеющихся. Смех оборвался.
Степан спустился по ступенькам. Лицо у него было обветренным, с глубокими складками у губ, а под глазами залегли темные тени от постоянного недосыпа.
— Тебе куда надо? — спросил он, глядя прямо на Таисию.
— К тете Рае… Раисе Волковой. Но мне сказали, она уехала.
— Уехала. Дом пустой стоит. Значит, ночевать негде?
Тася отрицательно мотнула головкой.
— Я Степан. Мне в дом помощница нужна. Печь топить, готовить, за девчонками присматривать, пока я на работе. Платить много не смогу, но крыша над головой и еда будут. Поедешь?
Щуплый в кепке не выдержал:
— Степ, ты в своем уме? Она ж тебе все запасы за три дня подчистит!
Степан медленно повернул голову.
— Помолчи, Серега. А то я тебя сам замолчать заставлю.
Он снова посмотрел на Таисию.
— Ну?
— Я поеду, — выдохнула она, подхватывая сумку.
Дом Степана стоял на самом отшибе, у кромки темного хвойного леса. Крепкий, рубленый из толстых бревен, но запущенный. Во дворе валялись ржавые детали от трактора, крыльцо заросло высокой крапивой.
Внутри было холодно. Пахло сырой золой и немытым полом. На столе высилась гора липких тарелок, под ногами хрустел песок.
— Вон там вторая дверь, — Степан кивнул в конец темного коридора. — Кидай вещи.
Он не стал помогать ей с сумкой. Просто развернулся и пошел растапливать печь.
Девочек звали Катя и Даша. Им было по шесть лет. Они вертелись вокруг Таисии, пока она раскладывала на узкой кровати свои свитера.
— А ты нам макароны сваришь? — спросила Катя, заглядывая в глаза. — Папа всегда варит макароны. Только они слипаются в один большой комок.
— Сварю, — Тася слабо улыбнулась. — И не только макароны. А где ваша мама?
Девочки переглянулись.
— Мамы больше нет, — тихо сказала Даша. — Папа сказал, она ушла на небо.
Утром Таисия проснулась в пять. Дом еще спал. Она натянула старые спортивные штаны, нашла под раковиной кусок потемневшего хозяйственного мыла, набрала в таз ледяной воды из ведра в сенях и встала на колени.
Она терла деревянные половицы так усердно, что руки заломило. Вода обжигала холодом, спина ныла, но она не останавливалась. Вымыла пол, отскребла жир с газовой плиты, перетерла всю посуду. Из остатков муки, найденных в шкафу, и подкисшего молока замесила тесто.
Когда Степан вышел на кухню, застегивая на ходу рубашку, он замер на пороге. На чистом столе лежала стопка румяных оладий. В доме пахло свежей выпечкой и прогретой печью.
— Ты зачем в такую рань вскочила? — нахмурился он, отодвигая табуретку.
— Я не в гостях. Мне нужно делом доказывать, что не зря здесь нахожусь, — ровно ответила Тася, вытирая руки вафельным полотенцем.
Степан ничего не сказал. Он съел пять оладий, выпил пустой чай, молча обулся и ушел во двор. А через минуту вернулся, бросил на лавку пару новых резиновых сапог сорок первого размера и баночку простого средства для рук.
— Надень. Возле сарая грязь по колено. И руки намажь, а то кожа совсем загрубеет.
Шли недели. Дни слились в сплошной физический труд. Тася колола мелкие дрова, таскала воду, кормила кур, стирала руками в большой алюминиевой выварке. Ладони стали грубыми, под ногтями въелась земля, но она ни разу не пожаловалась. Работа отвлекала от тяжелых мыслей.
Она видела, что Степан присматривается к ней. Он не говорил нежностей. Но когда она чинила провалившийся забор у птичника, он молча подошел, забрал у нее тяжелый молоток и сам добил гвозди. Когда она возвращалась из курятника с яйцами, он забирал у нее тяжелое ведро.
С Катей и Дашей они стали неразлучны. Девочки ходили за ней хвостиком.
Однажды в конце октября зарядили затяжные дожди. Земля раскисла. Вечером Степан вбежал в дом, тяжело дыша. С него лило ручьями.
— Подвал заливает! — крикнул он, хватая фонарь. — Вода поднялась. У нас там вся картошка на зиму и соленья. Если до ящиков доберется — все испортится до весны!
Тася не раздумывала. Она накинула куртку и выбежала за ним под ледяной ливень.
В подвале было по щиколотку мутной, ледяной воды. Они работали молча, передавая друг другу тяжелые мешки с картошкой, банки с огурцами, ящики с морковью. Тася задыхалась, руки сводило от тяжести, мокрая одежда липла к телу.
Она потянулась за очередным мешком, поскользнулась на мокрой глине ступенек и начала падать назад. Степан бросил свой груз и резко подался вперед. Он подхватил ее за талию, прижав к себе, чтобы она не рухнула спиной на бетонный пол.
Они замерли. В полумраке подвала было слышно только их тяжелое, хриплое дыхание. Тася чувствовала тепло его рук сквозь мокрую куртку. Степан посмотрел ей в глаза — очень близко, внимательно, без привычной суровости.
— Держу, — глухо сказал он. И медленно разжал руки, убедившись, что она стоит твердо.
На следующий день девочки разболелись — видимо, продуло где-то. Тася двое суток не отходила от их кроватей. Мешала малину с кипятком, меняла полотенца, рассказывала сказки шепотом.
Ночью, когда Катя наконец уснула ровным сном, Даша приоткрыла глаза.
— Тань… ты ведь не уедешь? — еле слышно спросила она.
— Куда ж я от вас денусь, — Тася поправила одеяло.
— Ты гладишь по голове… прямо как мама.
Тася сжала губы, чтобы не расплакаться, и просто поцеловала девочку. Она обернулась и увидела в дверном проеме Степана. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на нее. В его глазах было что-то такое, от чего у Таси сердце екнуло.
К зиме в поселок привезли автолавку. Нужно было купить теплые куртки детям. Степан уехал на работу, и Тася пошла одна.
Возле прилавка, как всегда, собрались местные женщины. Продавщица Зоя, грузная дама в синем фартуке, смерила Таисию презрительным взглядом.
— О, помощница Степанова пришла. И что, платит он тебе? Или ты так, за еду трудишься, надеешься, что мужик на тебе женится? Да кому ты сдалась, такая крупная. Он тебя держит, пока девки не подрастут, а потом выставит за ворота.
Женщины в очереди начали пересмеиваться.
Таисия почувствовала, как перехватывает дыхание. Пальцы сжали ручку кошелька. Она хотела развернуться и уйти, но вдруг дверь автолавки со скрипом открылась.
На пороге стоял Степан. Он был в рабочей одежде, с опилками на плечах — видимо, вернулся раньше и пошел ее искать. Он слышал последние слова Зои.
Степан подошел вплотную к прилавку. Женщины испуганно отшатнулись от его тяжелого взгляда.
— Слушай сюда, Зоя, — его голос был тихим, но от этого тона мороз шел по коже. — Еще раз ты или кто-то другой косо посмотрит в ее сторону — я этот магазин по бревнышку разнесу.
Зоя побледнела и вжала голову в плечи.
Степан повернулся к Таисии. Забрал из ее ослабевших пальцев кошелек, сунул в свой карман.
— Тася, — сказал он просто, глядя прямо на нее. — Я мужик прямой, красиво говорить не умею. Я без тебя этот дом уже не представляю. И дети без тебя не могут. Да и мне, если честно, хреново без тебя будет. Ты пойдешь за меня? По-настоящему.
В автолавке повисла абсолютная, звенящая тишина.
Таисия смотрела на его широкие плечи, на обветренное лицо, на мозолистые руки, которые вчера так бережно поправляли одеяло на спящей дочке. Впервые за всю свою жизнь она не чувствовала себя лишней или ненужной. Она была дома.
Она вытерла лицо рукой и улыбнулась.
— Пойду, Степа.
