— Завтра здесь будет жить мама, а ты собирай баулы, — Сергей кинул ключи на комод. Они звякнули и соскользнули на пол, забившись под обувницу. — Я всё посчитал. Квартира моя, до брака куплена. Имею право.
Я смотрела на микроволновку. На табло горело 19:14. Внутри крутилась тарелка с гречкой, которую я грела сыну. Тёма в большой комнате строил что-то из Лего, громко сопя.
— Серёж, ты… — я запнулась. Голос был какой-то чужой, плоский. — Тёме завтра в школу. У него проект по окружающему миру. Куда мы?
— К матери своей дуй. Или в общагу, мне плевать. Срок — до субботы. В субботу в десять утра Любовь Андреевна заезжает с вещами. Она свою в Бердске сдала, ей деньги нужны на лечение. А ты тут на всём готовом засиделась.
Он прошёл на кухню, отодвинул меня плечом и достал из холодильника «Добрый». Пил прямо из горлышка, кадык ходил вверх-вниз. Я смотрела на его небритую щеку и не узнавала человека, с которым прожила семь лет.
— Квартира твоя, — повторила я тихо. — Да. Только напомни, сколько там оставалось долга, когда мы расписались?
Сергей замер. Поставил сок на стол, не закрыв крышку.
— Какая разница? Хвосты какие-то были, копейки. Основное я сам выплатил.
— Три миллиона семьсот сорок тысяч, Серёж. Это были «копейки»? Мы их семь лет платили. Из общего бюджета. Моя зарплата в «Транс-Логистик» уходила на еду и Тёму, а твоя — в банк. Ровно сорок две тысячи сто восемьдесят рублей каждый месяц.
— И что? — он сузил глаза. — Стены мои. Ипотека на мне. Ты тут просто жила. По закону — ты никто.
— По закону, Серёж, — я почувствовала, как в кармане вибрирует телефон, пришло уведомление из «Вайлдберриз», — доли в имуществе, которое оплачивалось в браке, делятся. Даже если собственник один.
— Ой, юристку из себя не строй, — он поморщился. — Иди лучше гречку свою ешь. Пока есть где.
Он вышел, хлопнув дверью. Я осталась стоять у плиты. Гречка в микроволновке пискнула — три раза, требовательно. Я не двигалась. В голове было пусто, только какая-то странная деталь всплыла: Любовь Андреевна всегда привозила с собой запах застоявшейся заварки и дешёвого мыла «Земляничное». И вот этот запах скоро пропитает мои шторы. Мои. Которые я выбирала в «Леруа» на Димитровском мосту три часа, споря о цвете.
Я достала телефон. Не для того, чтобы звонить маме и плакать. Набрала номер, который сохранила полгода назад. Просто так, на всякий случай. Когда Сергей начал задерживаться и прятать экран телефона, если я заходила в комнату.
— Алло, Николай Аркадьевич? Извините, что поздно. Это Инна. Помните, мы говорили про раздел ипотечного имущества? Да… ситуация созрела.
Пятница выдалась серой. В Новосибирске весна всегда приходит через грязь и серый лёд. Я забирала Тёму из школы, когда позвонила свекровь.
— Инночка, — голос у Любови Андреевны был паточный, липкий. — Ты там не обижайся на Серёжу. Он мужчина, ему стабильность нужна. А ты молодая, найдёшь ещё кого. Я завтра к одиннадцати буду, ты уж освободи шкафы в большой комнате. Я свои платья привезу, их на плечики надо…
— Конечно, Любовь Андреевна, — ответила я, глядя, как Тёма прыгает через лужу. — Шкафы будут пустые. Обещаю.
— Вот и умница. Мы с Серёжей решили, что так будет лучше для всех.
Я нажала отбой.
Вечером Сергей пришёл в хорошем настроении. Принёс пиццу из «Папы Джонс».
— Ну что, Инка, собралась? — он развалился на диване. — Не дуйся. В жизни так бывает. Я тебе машину оставлю, так и быть. Старенький «Логан» — всё равно на него никто не позарится.
— Спасибо, Серёж. Ты очень щедрый.
Я сидела на кухне и заполняла таблицу в Excel. Расходы за семь лет. Каждая квитанция, каждый чек на ремонт, каждое досрочное погашение. У меня была папка в облаке, о которой он не знал. Называлась «Проект Дача». Он думал, я там картинки интерьеров храню. А там были сканы всех платежек с моей карты.
— Серёж, а мама знает, что квартира под арестом? — спросила я, заходя в комнату.
Он поперхнулся пеперони.
— Чё? Какой арест? Ты несишь что ли?
Я положила на журнальный столик лист А4. Свежий, из принтера.
— Исковое заявление о разделе совместно нажитого имущества. И ходатайство о наложении обеспечительных мер. Николай Аркадьевич сегодня в суд отвез. Пока мы не разделим доли — никакой Любови Андреевны здесь не будет. Никакой прописки, никакой сдачи в аренду. Ни-че-го.
Сергей вскочил. Его лицо стало пятнистым, как у леопарда.
— Ты… ты охренела? Это МОЯ хата! Моя!
— Три седьмых, Серёж. По моим подсчётам — ровно три седьмых этой квартиры принадлежат мне. Потому что ипотека в браке гасилась из общих денег. И я буду требовать выдела доли в натуре. Или выплаты компенсации. По рыночной цене. Сейчас такая двушка на Горском стоит восемь миллионов. Моя доля — три с половиной. Где брать будешь? У мамы из Бердска?
Он стоял, тяжело дыша.
— Я тебя выпишу. Завтра же.
— Не выпишешь. Тёма здесь прописан. А по закону, если у матери нет другого жилья в собственности — а у меня его нет, я специально долю у мамы на сестру переписала в прошлом месяце — ты меня на улицу не выкинешь. Суд даст право проживания до совершеннолетия ребёнка. Это ещё десять лет, Серёж. Будем жить втроём: ты, я и Любовь Андреевна. Хочешь?
Он замахнулся. Не ударил — просто рука дернулась вверх. Я даже не моргнула. Просто смотрела на его перекошенный рот.
— Только попробуй, — сказала я тихо. — У Николая Аркадьевича уже есть справка из травмпункта за прошлый октябрь, помнишь? Когда ты меня толкнул в прихожей. Я тогда сказала, что об косяк ударилась. А сама зафиксировала. Для архива. Одно твоё движение — и раздел пойдёт по совсем другой статье.
Сергей медленно опустил руку. Сел обратно на диван. Пицца на столе выглядела пластмассовой и жалкой.
— Инка, ты же… ты же нормальная была. Чё ты как су… — он осёкся, вспомнив, видимо, про «архив». — Зачем ты так? Мы же семья.
— Семья закончилась в 19:14 в прошлый вторник, — я поправила домашний кардиган. — Когда ты сказал про баулы.
Суббота, десять утра.
У подъезда стояла «Газель». Из неё выгружали старый комод, перевязанный бечевкой, и бесконечные сумки-челноки. Любовь Андреевна в берете и в своём неизменном пальто цвета детской неожиданности стояла у лифта.
— Сереженька! — закричала она, увидев сына. — Помогай, там ещё холодильник «Бирюса» в кузове, я его забрать решила, всё равно жильцам не нужен!
Сергей вышел к ней бледный. Он не спал всю ночь — сидел на кухне, курил в форточку, хотя я запрещала.
— Мам… — он замялся. — Мам, тут такое дело…
Я вышла следом. На мне были новые джинсы и кроссовки, которые я заказала на распродаже. В руках — сумка с документами. Тёма стоял рядом, крепко держа меня за руку.
— Здравствуйте, Любовь Андреевна, — улыбнулась я. — Вещи заносите, конечно. Только в маленькую комнату. Там Серёжа всё освободил.
— В маленькую? — свекровь нахмурилась. — Мы же договаривались, что я в большой буду. Там балкон, светлее…
— В большой буду жить я с сыном, — спокойно перебила я. — По решению суда о порядке пользования жилым помещением. Документы у Сергея. А пока идёт раздел долей — квартира считается спорной. Так что добро пожаловать в коммуналку.
Любовь Андреевна посмотрела на сына. Тот отвёл глаза.
— Серёжа… это что такое? Ты же сказал, она уходит!
— Она не уходит, мам, — буркнул он. — Сама заноси свой комод. Я в гараж пойду.
Он развернулся и пошёл прочь, ссутулившись. Его «Логан» стоял во дворе, припорошенный весенней пылью. Старая машина, за которую он так держался.
Я смотрела, как грузчики тащат «Бирюсу» в подъезд. Внутри меня не было триумфа. Не было этого голливудского «да!». Была только усталость и чёткий план. Николай Аркадьевич сказал, что через полгода мы дожмём его на мировое соглашение. Он продаст квартиру, выплатит мне мою долю, и я возьму студию в ипотеку. Маленькую, зато свою. Где не будет пахнуть земляничным мылом и чужими амбициями.
— Инна! — крикнула свекровь мне в спину. — Ты ещё пожалеешь! Ты же сына против отца настраиваешь!
Я не обернулась. Мы с Тёмой шли к остановке.
— Мам, а мы куда? — спросил он, щурясь от яркого солнца.
— В зоопарк, Тём. На белых медведей смотреть. А потом в «Бургер Кинг».
— А папа?
— Папа занят. У него переезд.
Я достала из сумки ключи. Новые. Те, от квартиры, я оставила на комоде. Пусть теперь сам открывает двери своей маме.
Не знаю, правильно ли я поступила, оставив его в этой ловушке с его же собственной матерью. Николай Аркадьевич говорит — это лучший способ заставить его платить. Когда Любовь Андреевна начнёт диктовать свои правила в его «крепости», он сам приползёт с деньгами, лишь бы разъехаться.
Наверное, так и будет.
А пока… пока в Новосибирске светило солнце. И на куртке у Тёмы было пятно от шоколадки, которое я обязательно забуду застирать.
И это было нормально.
