Мы ехали в его деревню, чтобы «перезагрузить» отношения под звон капели. Паша обещал романтику, шашлыки и тишину. Но стоило нам переступить порог старого дома, как из тумана выплыла его «первая любовь» с охапкой мимоз и взглядом голодной кошки. Семь дней, которые превратили женский праздник в поле боя. Выживет ли мой брак после этой весенней оттепели?*
***
— Кать, ну посмотри, весна же! — Паша восторженно ткнул пальцем в лобовое стекло, где дворники размазывали серую жижу. — Воздух какой! В городе гарь, а тут — жизнь просыпается.
— Жизнь? Паш, тут просыпается только депрессия, — я поправила кожаную куртку. — Мы могли бы пойти в ресторан, я купила новое платье. А вместо этого я три часа трясусь в машине, чтобы посмотреть, как тает снег в твоем захолустье.
— Соне полезно! — Паша обернулся к заднему сиденью. — Доча, хочешь увидеть, как подснежники лезут?
Наша семилетняя Соня, не отрываясь от айпада, выдала:
— Пап, подснежники — это скучно. В соцсетях все сейчас в Дубае. Почему мы едем в грязь?
Паша вздохнул. Его «родовое гнездо» в деревне Малые Ключи было для него местом силы, а для нас с дочерью — камерой пыток. Старый сруб, почерневший от сырости, встретил нас хмуро. Вокруг дома — черная земля вперемешку с ледяными островками.
— Романтика, — я вышла из машины, и мой дорогой кроссовок тут же чмокнул в глубокую лужу. — Паш, если я подхвачу здесь ангину к восьмому марта, подарок выберешь сам. В ювелирном.
— Не ворчи, Катюх, — он уже тащил сумки. — Сейчас печку растопим, дом прогреется, шашлычок замутим. Будет лучший праздник в твоей жизни.
И тут калитка соседнего дома — крепкого, кирпичного, с ярко-красной крышей — скрипнула. На дорогу вышла женщина. Короткая кожаная куртка, обтягивающие джинсы, на губах — вызывающая помада цвета спелой вишни. В руках она держала веник мимозы.
— Пашка? — ее голос был низким, с хрипотцой. — Неужто принесло? А я стою, думаю: кто это на танке приехал?
Паша замер. Сумка со свистом выскользнула из его руки прямо в грязь. На лице расплылась такая глупая, детская улыбка, что у меня внутри все сжалось.
— Вика? Ты… ты как тут?
— Да как видишь — цвету и пахну, — она подошла вплотную, обдав нас запахом тяжелых духов и весны. — Пять лет не виделись. Ты чего, совсем забыл старых подруг?
Она даже не взглянула на меня. Просто стояла и смотрела на моего мужа, покручивая в пальцах ветку мимозы. Желтая пыльца осыпалась на ее куртку.
***
— Паш, может, представишь нас? — я подошла и собственнически обняла мужа за талию. — Или вы тут корни пустите?
Вика наконец соизволила повернуть голову. Осмотрела меня — от ухоженных бровей до испачканных кроссовок. В глазах мелькнула насмешка.
— Ой, извините, — она фальшиво улыбнулась. — Залюбовалась. Пашка-то совсем городской стал, лощеный. Я Вика. Мы с вашим мужем… много чего вместе прошли.
— Катерина, — я отчеканила каждое слово. — Жена. И мы очень торопимся, нужно дом прогреть.
— Да что вы там прогреете? — Вика махнула веткой мимозы. — Дом за зиму промерз, сыростью несет. Заходите ко мне, я пироги затеяла, восьмое марта все-таки на носу. У меня тепло, плита электрическая.
— Нет, спасибо, — отрезала я. — Мы справимся сами. Паша, заноси вещи.
Внутри дома было ледяное безмолвие. Пахло плесенью и старыми газетами. Соня сразу заныла, что ей холодно, и залезла с ногами на кровать, кутаясь в пуховик.
— Кать, ну чего ты как еж? — Паша возился с дровами. — Вика — мировая девка, всегда выручала. Чего ты в ней врага увидела?
— Я не врага увидела, Паш. Я увидела бабу, которая метит территорию. Ты видел, как она на тебя вешалась?
— Тебе кажется, — он рассмеялся, но глаза прятал. — Это деревня, тут все проще.
Вечером, когда дом более-менее прогрелся, в дверь постучали. На пороге снова Вика. В одной руке — тарелка с дымящимися блинами, в другой — бутылка домашней настойки.
— С наступающим, девочки! — она бесцеремонно прошла внутрь. — Катюш, не серчай, принесла вот угостить. Паш, а ты чего сидишь? Помоги-ка мне, у меня кран на кухне сорвало, заливает всё. Мужиков в деревне — раз-два и обчелся, все уже отмечать начали.
— Сейчас, Вик, — Паша подхватился, забыв про свой чай. — Инструменты возьму.
— Паш, — я встала на его пути. — У нас тоже кран барахлит. И печка дымит. Может, сначала своим домом займешься?
— Кать, там авария! — он раздраженно отодвинул меня. — Я на пять минут. Помогу и вернусь. Не будь эгоисткой.
Они ушли. Пять минут превратились в час. Я сидела у окна, глядя, как в соседнем доме горит свет. Тени в окне метались, сливались, и мне казалось, что я слышу ее смех даже через закрытые рамы.
***
Я не выдержала. Накинула куртку и вышла на крыльцо. Весенний воздух был коварным — снизу тянуло сыростью, сверху припекало. Я подошла к забору Вики. Дверь в ее дом была приоткрыта.
— Пашка, а помнишь, как мы на восьмое марта в десятом классе в клубе танцевали? — голос Вики доносился из кухни. — Ты мне тогда первую мимозу подарил. Всю ночь потом на мотоцикле катались…
— Помню, — голос мужа звучал глухо, как из бочки. — Глупые были.
— Глупые, но счастливые, — она, видимо, подошла к нему вплотную. — А сейчас ты какой-то потухший. Жена-то тебя совсем заездила? Всё по линеечке, всё по правилам?
— Катя хорошая, — вяло огрызнулся Паша.
— Хорошая, — Вика хмыкнула. — Но пресная. Как диетическая каша. А тебе перца хочется, Паш. Я же вижу, как у тебя глаза горят, когда ты на меня смотришь.
Я толкнула дверь. Они сидели за столом. Вика в коротком шелковом халатике — видимо, «кран чинить» в куртке ей было жарко. Паша сидел с рюмкой в руке. Ее ладонь лежала на его колене.
— Паша, Соне плохо, — соврала я, глядя на это безобразие. — Живот прихватило. Идем домой. Сейчас же.
Паша подскочил, опрокинув табуретку. Лицо его пошло красными пятнами.
— Что? Как плохо? Бегу!
— Ой, Катерина, вечно у вас какие-то драмы, — Вика вальяжно откинулась на спинку стула. — То одно, то другое. Дай мужику расслабиться, праздник же.
— Праздник у нас дома, — я развернулась и вышла.
Дома мы со скандалом выясняли отношения.
— Ты следила за мной? — Паша орал так, что Соня проснулась и начала плакать. — Ты мне не доверяешь?
— Доверяю? Паша, ты сидишь в хате у бабы в халате и пьешь настойку, пока я тут с ребенком в плесени сижу! Это твое доверие?
— Она просто одинокая! Ей поговорить не с кем!
— Пусть с краном разговаривает! Завтра мы уезжаем.
— Никуда мы не поедем! — он хлопнул дверью и ушел курить на крыльцо.
Я легла к Соне, но сна не было. В голове крутилась одна мысль: весна пришла, но не для меня. Для меня наступила долгая зимняя ночь.
***
Утро восьмого марта началось с тишины. Паша ушел куда-то рано, пока мы спали. Я встала, разбитая и злая. На столе лежала ветка мимозы — та самая, вчерашняя, которую притащила Вика. И записка: «Ушел за подарком. Не дуйся».
— Мам, а где папа? — Соня терла глаза. — Он купит мне куклу?
— Купит, зайка. Наверное.
К обеду Паша вернулся. В руках — огромный букет тюльпанов (где он их взял в этой глуши?) и коробка конфет. Вид у него был виноватый, но какой-то подозрительно окрыленный.
— С праздником, любимые мои! — он обнял нас обеих. — Прости, Кать. Я вчера перебрал лишнего. Давай забудем? Сегодня шашлык, костер, всё как обещали.
Вечер прошел странно. Паша жарил мясо, шутил, но постоянно поглядывал на телефон. А потом к нашему костру пришла Вика. В нарядном платье, сверху наброшена дубленка. В руках — гитара.
— Ну что, соседи, празднуем? — она без приглашения присела на бревно. — Паш, помнишь нашу песню?
И она запела. Голос был красивый, глубокий. Паша смотрел на нее, как кролик на удава. Я видела, как он непроизвольно подпевает ей губами. В этот момент я поняла: я здесь лишняя. Я — законная жена, мать его ребенка, но я не часть его «золотого века».
— Вика, нам пора спать, — сказала я, когда песня закончилась. — Соне поздно.
— Да ладно тебе, Кать! — Паша приобнял меня, но рука его была холодной. — Еще по одной и всё.
— Я сказала — спать.
Вика встала, поправила волосы.
— Ладно, пойду я. Паш, ты загляни завтра утром, я там… подарок тебе приготовила. Сюрприз.
Она подмигнула ему и исчезла в темноте.
***
Утро девятого марта было туманным. Паша проснулся раньше всех и тихо выскользнул из дома. Я не стала его останавливать. Просто надела куртку и пошла следом, держась на расстоянии.
Он зашел к Вике. Я подошла к окну ее спальни. Внутри было тихо. Я приоткрыла дверь .
Они стояли в центре комнаты. Вика держала в руках старый фотоальбом.
— Посмотри, Паш, — шептала она. — Это мы на выпускном. А это — когда ты из армии пришел. Ты же обещал, что заберешь меня. Ты же клялся.
— Вик, это было сто лет назад… — Паша листал альбом, и его руки дрожали.
— А для меня — вчера! — она вдруг обняла его, вцепилась мертвой хваткой. — Пашенька, я же знаю, ты ее не любишь. Ты с ней из-за удобства, из-за квартиры этой московской. Оставайся. Дом Михалыча продается, купим, будем жить…
— Вик, у меня дочь…
— Дочь будет приезжать на лето! Паша, посмотри на меня!
Она потянулась к его губам. Паша не оттолкнул ее сразу. Он замешкался. Этих нескольких секунд мне хватило.
Я вошла в комнату.
— Сюрприз удался, — сказала я. Голос мой не дрожал, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Паша, ключи от машины. Сейчас же.
Паша отскочил от Вики, как ошпаренный. Альбом упал на пол, фотографии разлетелись по грязным половикам.
— Катя… я… мы просто фото смотрели…
— Фото смотрят в гостиной, Паша. А в спальне делают другое. Ключи.
Вика рассмеялась — зло, торжествующе.
— Ну что, Катенька, получила свой подарок на восьмое марта? Бери свои манатки и катись. Он мой. Он всегда был моим.
Я посмотрела на Пашу. Он молчал. Стоял, опустив голову, как побитая собака.
— Ты ничего не хочешь сказать, Паш? — спросила я.
— Кать… давай дома поговорим…
— Дома у тебя больше нет.
***
Я забрала Соню, закинула сумки в багажник. Паша бежал за машиной по грязи, что-то кричал, но я не слушала. Я нажала на газ.
Дорога из деревни была размыта. Машину кидало из стороны в сторону. Туман стал таким густым, что я не видела капота.
— Мама, почему папа остался с той тетей? — Соня плакала.
— Потому что папа потерялся, Сонечка. Совсем потерялся.
Вдруг машину сильно тряхнуло. Мы влетели в глубокую колею, заполненную водой и льдом. Двигатель заглох. Я пыталась завести — бесполезно. Колеса просто прокручивались в жиже.
— Проклятье! — я выскочила из машины. — Восьмое марта, чтоб тебя!
Вокруг был только лес и туман. Мобильник, конечно, не ловил. Мы просидели в холодной машине час. Соня начала кашлять.
И тут из тумана показались огни. Старая «Нива». Из нее вышел мужчина в ватнике.
— Засели? — спросил он, подходя к окну. — Тут в марте только на тракторе ездить.
— Помогите, пожалуйста, — я едва сдерживала слезы. — Ребенок замерз.
Мужчина зацепил нашу машину тросом и медленно вытащил на твердую почву.
— Вы из Ключей? — спросил он. — От Вики бежите?
— Откуда вы знаете?
— Да она каждую весну кого-нибудь «оприходует», — мужик сплюнул. — Сначала заманивает воспоминаниями, а потом мужики от нее как ошпаренные бегут. Она же психическая. Два года назад дом подожгла бывшему, когда тот уезжать собрался.
Мне стало не по себе. Я вспомнила Пашу. Он остался там. С ней.
***
Я довезла Соню до города, к маме. Сама вернулась в нашу квартиру. Было пусто и тихо.
Через два дня раздался звонок в дверь. На пороге стоял Паша. Без куртки, в каком-то чужом свитере, лицо в ссадинах.
— Катя… — он едва держался на ногах.
— Что случилось? — я не впустила его.
— Она… она не отдавала мне ключи. Заперла в подполе. Сказала, что мы будем вместе навсегда. Я окно выбил, убежал… Пешком до трассы шел…
Он выглядел жалко. Никакого следа от того уверенного мужчины, который вез нас «в сказку».
— Прости меня, Кать. Я как в тумане был. Она как ведьма какая-то… Эти песни, эта мимоза… Я только там понял, что всё, что у меня есть — это ты и Соня.
Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости. Только бесконечную усталость.
— Знаешь, Паш, — сказала я. — Весна — это время, когда всё тайное становится явным. Снег сошел, и показалась вся грязь. Ты можешь войти, ради Сони. Но спать будешь в гостиной. И завтра мы идем к юристу.
— Кать, я всё исправлю…
— Весну нельзя исправить, Паша. Она либо наступает, либо нет.
Мы прожили вместе еще полгода. Пытались. Но каждый раз, когда я видела мимозу в цветочном магазине, мне становилось душно. Паша стал тихим, покорным, но искра между нами погасла навсегда. Та мартовская грязь въелась слишком глубоко.
А вы верите, что «бес в ребро» — это временное помешательство, которое можно простить, или после такого предательства весна в отношениях уже никогда не наступит?
